Даллес опустился в кресло, открыл папку и выложил перед президентом стопку аэрофотоснимков, сделанных разведывательными самолетами над Москвой и Берлином.

— Мистер президент, мы совершили самую страшную ошибку в оценке Лаврентия Берии, — тихо и веско произнес глава ЦРУ. — Мы судили о нем по донесениям наших аналитиков, которые считали его обычным восточным сатрапом, палачом Сталина. Но Берия оказался игроком совершенно иного масштаба. Он не просто удержал власть. Он полностью переформатировал Кремль за 90 дней.

Эйзенхауэр нахмурился, вглядываясь в снимки:

— Судя по донесениям из европейского командования, на советских границах полная тишина. Конев железной рукой держит армию. Жуков отправлен на Дальний Восток, но войска не бунтуют. Как Берия заставил генералов подчиниться?

— Он перекупил их, Айк, — Даллес вздохнул и поправил очки. — Наша агентура сообщает, что Берия закрыл все сталинские идеологические проекты, которые выкачивали из русских миллиарды, и пустил эти деньги на модернизацию ВПК и научные институты. Он дал военным инженерам и маршалам такие бюджеты, о которых они при Сталине и мечтать не могли. Генерал Батицкий, который, по нашим расчетам, должен был поднять авиацию против Лубянки, теперь руководит созданием единой ракетной системы ПВО Москвы под личным патронажем Берии.

Эйзенхауэр встал, подошел к окну и посмотрел на залитую осенним солнцем лужайку Белого дома.

— Хорошо, Аллен. Допустим, он утихомирил армию. Но коммунистическая экономика мертва, она неэффективна по определению. Голодные бунты в СССР — это вопрос времени. Наш план экономической блокады должен сработать.

— В том-то и дело, мистер президент, что Берия ломает саму модель коммунизма, — Даллес вытащил из папки переведенный текст недавнего советского декрета. — Посмотрите на это. Осенью они легализовали частные артели. Русские открывают тысячи мелких предприятий, магазинов, мастерских. Берия снизил налоги для крестьян и разрешил свободную торговлю продуктами. В Москве и Ленинграде исчезают очереди за хлебом. Советское общество не бунтует — оно сыто и лояльно Берии как никогда. Он строит капитализм внутри тоталитарной коробки.

Эйзенхауэр резко повернулся. Глаза старого генерала сузились:

— Капитализм под управлением КГБ? Это безумие, Аллен.

— Это не безумие, Айк. Это прагматичный технократический расчет, — Даллес перевернул страницу меморандума. — Хуже всего другое. По данным нашей технической разведки, в сентябре Берия создал Спецкомитет по автоматизации. Они сворачивают ручной чиновничий аппарат и выделяют миллиарды долларов на создание сети суперкомпьютеров. Они называют это «ОГАС». Берия хочет перевести планирование всей гигантской евразийской империи на электронные вычислительные машины. Если у них получится, они будут просчитывать логистику и военные нужды за секунды, минуя человеческий фактор.

Овальный кабинет погрузился в тяжелую тишину. Эйзенхауэр подошел к столу, взял в руки снимок советского научно-исследовательского центра в Подмосковье и тихо произнес:

— Мы ждали, что они развалят свою страну глупой марксистской демагогией. Мы ждали Хрущева с его импульсивными истериками, которого мы бы легко переиграли в долгосрочной перспективе. А вместо этого получили безжалостного директора корпорации с ядерным оружием в кармане.

— Именно так, господин президент, — подвел итог Аллен Даллес. — Холодная война с этого момента меняет правила. Нам придется соревноваться не с коммунистическими лозунгами, а с советскими математиками, инженерами и компьютерами. И прямо сейчас, осенью пятьдесят третьего, мы отстаем в этой гонке.

Эйзенхауэр бросил снимок на стол и жестко посмотрел на директора ЦРУ:

— Соберите Объединенный комитет начальников штабов на завтрашнее утро, Аллен. И вызовите Оппенгеймера и ребят из IBM. Если русские оцифруют свою империю раньше, чем мы — Запад проиграет без единого выстрела.

Ноябрьский первый снег лег на улицы Горького ровно и пышно, спрятав под белым покрывалом осеннюю грязь и выбоины на дорогах. Город дышал бодрящим холодком, дымом печного отопления с окраин и свежестью.

Александр приехал утренней пригородной «кукушкой». Шагая от вокзала, он удивленно крутил головой: Горький менялся. На строительстве новых жилых домов в районе автозавода, работа кипела даже несмотря на субботний снегопад — вместо обещанных когда-то Хрущевым помпезных «дворцов» здесь по новым указам Совмина спешно возводили крепкие, кирпичные четырехэтажки для рабочих.

В одну из таких новостроек, пахнущую свежей известью и просушенным деревом, переехал и Сергей. Квартира была угловая, но теплая, с отдельной кухней и — невиданная роскошь для вчерашнего жителя барака — собственным туалетом. Александр, разувшись в прихожей, уважительно потрогал массивную батарею отопления и одобрительно крякнул:

— Ну, Серёга... Настоящее барство. Не зря, выходит, из цеха ушел.

Приехал старший брат не с пустыми руками. За ударную уборку урожая на новом дизельном тракторе МТС ему впервые за много лет отвалили шальные деньги наличными — Маленков с Берией твердо держали слово платить колхозникам за реальный труд, а не за «палочки» -трудодни.

— Прибарахлиться я приехал, брат, — довольно басил Александр, выкладывая на стол увесистый сверток с рублевыми пачками, завернутый в газету «Горьковская коммуна». — Зима на носу. Матери надо полушалок хороший, отцу сапоги, ну и себе пальто городское присмотреть. Заработал!

Вечером, после сытного ужина с домашней тушенкой, которую привез Александр, в спальне за занавеской тихо ворчала Полина, жена Сергея. Она аккуратно складывала вещи, стараясь не греметь посудой.

— Ну, куда ты его на диван уложил, Сереж? — шептала она, недовольно поджимая губы. — У него же от курток мазутом за версту несет. Ты теперь не просто мастер с автозавода, ты — ответственный работник райисполкома! К нам завтра завотделом обещал заглянуть, а у нас вповалку деревенские родственники спят. Статус же надо иметь... Быть женой мастера — одно, а исполкомовского — совсем другое, понимать надо!

Сергей лишь примирительно обнимал жену за плечи: «Перестань, Поля. Брат ведь родной. Да и денег привез, в магазины завтра вместе поедем».

Зато четырехлетнему сынишке Кольке до этих взрослых забот и «статусов» не было никакого дела. Он весь вечер не отлипал от дяди Саши. Александр, смеясь, разрешил племяннику примерить свой тяжелый пиджак. Колька ходил по комнате, еле волоча по полу полы, а на груди гордо и звонко звенели заслуженные фронтовые награды — орден Красной Звезды и медали «За отвагу» и «За взятие Кёнигсберга» за Победу над Германией. Для мальчишки дядя Саша был настоящим героем из сказки, пахнущим табаком, снегом и железной дорогой.

Утром город заискрился под робким ноябрьским солнцем. К подъезду подали служебный, казенный «Москвич-М-400» серого цвета — еще одна осязаемая привилегия новой должности Сергея. Колька с восторгом прильнул к заиндевевшему стеклу на заднем сиденье, а взрослые разместились в тесном, но уютном салончике. Поехали по центральным магазинам.

Пока Полина в центральном Универмаге придирчиво выбирала шерстяной отрез для материнской шали, братья вышли на крыльцо покурить. Улица Свердлова шумела прохожими, а из витрин магазинов исчезли прежние унылые пирамиды из консервных банок — Берия жестко тряс легкую промышленность, и на прилавках стали появляться горьковские швейные новинки, обувь и даже дефицитный прежде шоколад.

— Ну что у вас слышно, в верхах-то? — негромко спросил Александр, пуская пар изо рта пополам с табачным дымом. — У нас в районе говорят, Берия амнистию расширяет, теперь и мелких политических, кто по глупости сел, пересматривают.

Сергей огляделся по сторонам, поправил каракулевую шапку и ответил:

— В исполкоме только об этом и разговоры. Лаврентий Павлович сейчас проект готовит по полной реабилитации. Говорят, Конев его в этом полностью поддерживает — армии спокойствие нужно, а не чистки. Но самое главное, Саш... В Москве на Пленуме Берия открыто заявил: пора кончать с колхозным рабством. Слышал, наверное?