— И как справляешься? — Сергей посерьезнел. Он хорошо помнил те закрытые постановления правительства Берии, направленные на реальный подъем деревни, а не на хрущевскую кукурузную штурмовщину.

— Да как… Кручусь как белка в колесе! — в голосе Саши послышался законный повод для гордости. — Зато, Серега, ты бы видел, какие нам в этом году новые дизельные тракторы с Горьковского завода прислали. И запчасти идут строго по фондам, без этих прежних проволочек. Нам ведь теперь план спускают не «с потолка», а по реальным возможностям. Колхозники при деньгах, артели наши районные ожили — обувь шьют, мебель делают. Жить можно, Сереж! Татьяна вот в поликлинике премию к празднику получила, Гальке нашей тринадцать исполнилось — совсем невеста, отцу помогать пытается. А Сережка, тезка твой, под елкой сейчас с новым деревянным грузовиком возится, урчит как настоящий мотор.

Сергей слушал брата, и на душе у него становилось тепло. Там, в ледяных штормах Тихого океана, на раскаленной палубе «Сибири», он защищал именно этот мирный, пахнущий свежим хлебом и соляркой Привольск. Прагматичная, жесткая система Берии работала: пока Смирнов-младший ковал ядерный щит в океане, Смирнов-старший поднимал землю в Горьковской области, и этот механизм не давал сбоев.

— Ладно, Сашка, — мягко перебил его Сергей, заметив, как Полина из кухни машет ему рукой, приглашая к остывающему чаю. — Рад, что у вас все хорошо. Ты давай, район свой держи крепко. Летом, даст бог, вырвусь в отпуск — приеду к вам в Привольск, порыбачим на Волге.

— Обязательно приезжай, Серега! Ждем всей семьей. Полечке и Кольке привет огромный! С Новым годом!

— С Новым годом, брат.

Сергей опустил трубку на рычаги. В коридоре пахло мандаринами и жареной курицей. Из комнаты доносился смех Коли. Полковник Смирнов улыбнулся, поправил воротник гражданской рубашки и уверенным шагом пошел на кухню, к своей семье. Новый, тысяча девятьсот60-й год вступал в свои права.

Будни вернулись быстро. Уже второго января в квартире Смирновых раздался короткий, сухой звонок по аппарату спецсвязи. Мужской голос на том конце провода, вежливый до стерильности, поздравил Сергея Григорьевича с праздниками и лаконично сообщил: ровно через неделю, к одиннадцати часам утра, полковнику Смирнову надлежит прибыть в Кремль. На награждение.

Как это всегда бывало в судьбе инженера-чекиста, награждали Смирнова по так называемому «закрытому варианту». Никаких репортеров с тяжелыми фотовспышками, никаких газетных очерков в «Правде» на следующий день. В строгом, дышащем вековой тишиной зале Свердлова собралось едва ли два десятка человек — такие же молчаливые, подтянутые мужчины с эмблемами спецслужб, авиации и атомпрома в петлицах.

После того как высокопоставленный чиновник Президиума Верховного Совета зачитал сухой текст указа, Сергей Григорьевич стал полковником МГБ уже официально, по скрепленному гербовой печатью приказу, а не просто со слов кремлевских курьеров. На его новенькие, пахнущие свежим сукном погоны легли три крупные золотые звезды, выстроенные в строгий треугольник. А на левой стороне парадного кителя, рядом с орденом Красной Звезды и эмалевым щитом «Почетный сотрудник госбезопасности», теперь горел тяжелый, покрытый рубиновой эмалью и золотом орден Красного Знамени — высшая боевая награда, полученная им за невидимый бой в глухих штормах Тихого океана.

Полина редко видела мужа в парадной форме. Обычно Сергей уходил на службу в строгих гражданских костюмах или неброском повседневном френче. Когда он переступил порог квартиры, шурша тяжелой шинелью с глубокими бордовыми просветами полковника МГБ, она на секунду замерла в дверях кухни, вытирая руки полотенцем. В этом золотом блеске погон, в жесткой линии плеч и безупречной осанке мужа было что-то монументальное, государственное. Она подошла, мягко коснулась ладонью прохладного металла нового ордена и тихо улыбнулась одними глазами:

— Ну, здравствуй, товарищ полковник. Красавец ты у меня.

Но больше всех, конечно, радовался Николка.

Восьмилетний мальчишка крутился вокруг отца как заведенный, восторженно разглядывая каждую деталь парадного мундира. Ему было строго-настрого запрещено выносить отцовские награды во двор или хвастаться перед ребятами — Коля с малых лет твердо знал слово «секретно». Но здесь, дома, в прихожей на Шоссе Энтузиастов, ему дозволялось самое главное.

Сергей с улыбкой присел на корточки, расстегнул тяжелую портупею и аккуратно снял китель, оставшись в легкой белой рубашке. Он бережно набросил мундир на худенькие плечи сына. Жесткое сукно утопило мальчишку почти до самых колен, золотые погоны съехали набок, а ордена глухо звякнули, но Николка выпрямился, задрав подбородок, и изо всех сил постарался придать своему круглому детскому лицу максимально суровый, чекистский вид.

— Ну что, полковник Смирнов-младший, — рассмеялся Сергей, ласково взъерошив сыну вихры. — Подходит форма?

— Подходит, пап! — серьезно ответил Коля, бережно придерживая руками тяжелый борт с орденом Красного Знамени. — Я вырасту и тоже такие приборы делать буду. Чтобы наши ракеты всегда точно летали.

Полина, глядя на своих мужчин из дверного проема, чувствовала, как уходит накопленная за полгода тревога. Впереди была тихая московская зима, короткие семейные вечера и уверенность в том, что скорый поезд их жизни идет точно по расписанию.

В Москве на заседаниях Совмина долго спорили, нужен ли стране огромный Университет дружбы народов (в этой реальности Берия, не любивший пустых трат на международную пропаганду, долго урезал этот проект, требуя взамен от африканских и азиатских студентов конкретных урановых и нефтяных контрактов). Но в остальном тысяча девятьсот шестидесятый год катился по своим историческим рельсам, словно не замечая смены машинистов.

Первого мая, когда столица праздновала День солидарности трудящихся, старая колея напомнила о себе грохотом в небе над Уралом. Американцы, сомневавшиеся в возможностях советской ПВО при новом режиме, рискнули и снова запустили свой сверхвысотный самолет-разведчик Lockheed U-2. Но прагматизм Берии, сделавшего ставку на радиоэлектронику и зенитно-ракетные комплексы, сработал без сбоев. Пилот Фрэнсис Гэри Пауэрс был сбит первой же ракетой ЗРК С-75 под Свердловском.

В кабинетах МГБ на Лубянке полковник Смирнов, листая секретные сводки допросов Пауэрса, лишь удовлетворенно хмыкал: американская спесь рухнула на уральскую землю так же точно, как головная часть «семерки» в Тихий океан. Берия не стал устраивать из этого балаганного шоу на весь мир, как сделал бы Хрущев, а тихо и жестко использовал пленного пилота как козырную карту на закрытых переговорах по разрядке, выторговав у Вашингтона очередные уступки по торговле оборудованием.

В июле вся страна, прильнув к новеньким, еще пахнущим лаком радиоприемникам и редким телевизорам «Рекорд», затаив дыхание, слушала репортажи из Парижа. Сборная СССР по футболу впервые в истории взяла Кубок Европы. Полина с Колей прыгали от радости на Шоссе Энтузиастов, когда Лев Яшин тащил мертвые мячи в финале против югославов, а Виктор Понедельник на сто тридцатой минуте заколотил победный гол. Сергей, пришедший со службы поздно, застал сына спящим в обнимку с футбольным мячом, а на столе его ждала остывшая каша и сияющая Полина.

Каждому чину — свой масштаб. В системе, которую выстраивал Берия, этот неписаный закон работал с железной точностью. В середине пятидесятых, когда Сергей Смирнов был еще скромным капитаном МГБ и мотался по закрытым объектам, собственная трехкомнатная квартира на Шоссе Энтузиастов казалась пределом мечтаний. Это было всяко лучше, чем месяцами ошиваться в ведомственных номерах гостиницы «Пекин», вечно пахнущих чужим табаком и казенным мылом, или ютиться по углам коммуналок. Для молодой семьи инженера-чекиста окраина Москвы тогда была настоящим раем.

Но к исходу тысяча девятьсот шестидесятого года статус изменился. Полковнику Смирнову, чья шифрограмма лежала на столе Председателя Правительства, а на груди горел свежий орден Красного Знамени, жить на рабочей окраине больше не годилось. И дело было не в личной гордости Сергея — сам он к роскоши относился равнодушно. Дело было во времени и секретности: добираться с Шоссе Энтузиастов до Лубянки или секретных НИИ становилось слишком долго, а статус ключевого технократа империи требовал особого района.