Самолет, сделав еще несколько головокружительных петель, пошел на посадку. Он мягко коснулся бетона, выбросил тормозной парашют и покатил к ангарам, лениво посвистывая остывающими турбинами.

Сергей оглянулся на своих сотрудников. На лицах строгих оперативников Вавилова и Лаврова блуждали мальчишеские, открытые улыбки. Теперь, возвращаясь на Лубянку к своим скучным папкам и протоколам, каждый из них знал: за этими сухими цифрами стоит живой, ревущий металл, летящий быстрее звука на защиту их мирной, строящейся страны.

В этот же самый час, пока в Кубинке гремели сверхзвуковые хлопки МиГ-19, за массивными дубовыми дверями кремлевского кабинета Лаврентий Павлович Берия размышлял о вещах куда более глобальных, чем один, пусть и самый передовой, истребитель.

Он сидел за столом, сняв свои знаменитые круглые очки и устало потирая переносицу. Перед ним лежали сводки Министерства среднего машиностроения, отчеты Совмина о закупках продовольствия и тонкая, секретная папка от Курчатова по ядерному проекту.

Мысли Первого заместителя Председателя Совмина и фактического хозяина страны текли по трем главным руслам:

Отказ от «мировой революции» в пользу сытого государства. Берия понимал то, чего не хотела понимать старая сталинская гвардия: нельзя строить империю на голодный желудок. Сверхзвуковые самолеты и водородная бомба (которую под его кураторством успешно испытали) нужны были ему не для нападения, а как железный щит. Берия размышлял о том, что этот щит наконец-то создан. А значит, теперь можно без оглядки пустить государственную машину на внутреннее обустройство: строить кирпичные дома для рабочих, давать паспорта крестьянам, чтобы поднять деревню, и насыщать магазины товарами. Его главной целью было доказать миру, что советский строй может быть не только грозным, но и комфортным для простого человека.

Берия с удовлетворением думал о том, как успешно продвигается его главная аппаратная реформа — выдавливание КПСС из реального управления экономикой. Он размышлял о таких людях, как капитан Сергей Смирнов. Ему нужны были тысячи таких инженеров в погонах МГБ — прагматичных, с холодной головой, способных отличить ошибку в расчетах от вредительства. Берия хотел навсегда избавить советскую науку и промышленность от страха перед глупыми идеологическими доносами. «Пусть партия занимается лозунгами в клубах, а заводами и страной будут управлять профессионалы», — эта мысль была его главным компасом.

Он хотел дать стране пятнадцать-двадцать лет гарантированного мира, чтобы успеть вырастить новое, сытое и образованное поколение советских людей.

Лаврентий Павлович надел очки, и его взгляд снова стал острым, цепким. За окном шумела летняя Москва 1956 года, где люди на Шоссе Энтузиастов обживали новые квартиры, а в Привольске растили хлеб без страха перед налогами. Берия знал, что его реформы работают. Жестокий прагматик, он строил новую сверхдержаву — не на костях, а на стальном инженерном расчете.

Седьмое ноября 1956 года выдалось в Москве по-настоящему праздничным: ударил легкий, бодрящий морозец, а первый пушистый снег, выпавший накануне, ровным белым ковром укрыл брусчатку Красной площади. Над столицей плыл колокольный звон, сменявшийся бравурными маршами из сотен репродукторов. Вся Москва была украшена огромными алыми полотнищами, кумачовыми флагами и портретами Ленина, Маленкова и Берии.

Для семьи Смирновых этот день был особенным. Сергей Смирнов, теперь уже в звании майора МГБ, стоял в оцеплении на гостевой трибуне Красной площади, прямо у Кремлевской стены. На нем был парадный, с иголочки отглаженный закрытый мундир офицера госбезопасности, на плечах мягко поблескивали золотые погоны с двумя просветами и крупными майорскими звездами, а на груди звенели боевые награды и новенький знак «Почетный сотрудник госбезопасности». За прошедшие годы Сергей возмужал, в волосах появилась благородная проседь, а взгляд стал спокойным и глубоким — взглядом человека, который твердо знает свое дело.

Рядом с ним, кутаясь в модное каракулевое пальто, стояла сияющая Полина. Но главным героем дня чувствовал себя Колька, который в этом году пошел в первый класс. На семилетнем мальчишке была строгая серая школьная форма, из-под воротничка выбивался чистый подшитый подворотничок, а на голове важно сидела фуражка с лаковой кокардой. Колька стоял, вытянув руки по швам, изо всех сил стараясь походить на отца, и с восторгом первоклассника крутил головой по сторонам.

— Пап, а танки скоро поедут? — не выдержав, шепотом спросил Колька, дернув отца за рукав шинели.

— Скоро, сынок, — улыбнулся Сергей, приобняв сына за плечо. — Сначала пехота пройдет, академии, а потом и техника. Смотри внимательно, такую технику не каждый день увидишь.

Точно в десять часов утра над площадью раздался оглушительный бой курантов. Из ворот Спасской башни на открытом сером автомобиле «ЗИЛ» выехал министр обороны маршал Конев, принимая парад. По площади раскатилось громовое, многотысячное «Ура!».

Затем началось то, ради чего Колька не спал с шести утра. Мимо трибун идеальными, монолитными коробками двинулись слушатели военных академий. Но настоящее восхищение у мальчишки и гордость у его отца вызвал проход боевой техники. В этой реальности, где прагматизм и инженерный расчет победили партийное прожектерство, советская армия выглядела фантастически мощно. По брусчатке, сотрясая гранитные трибуны и наполняя воздух густым дизельным перегаром, ровными рядами пошли новейшие танки Т-62, грозные бронетранспортеры и огромные тягачи, везущие баллистические ракеты — тот самый ядерный щит, безопасность создания которого Сергей курировал в своем отделе.

Колька завороженно смотрел на летящие над площадью тяжелые реактивные бомбардировщики Ту-16, которые шли ровным строем, разрезая морозный воздух оглушительным свистом турбин. Сергей поднял глаза к небу, и на его губах появилась едва заметная улыбка. Он знал, сколько труда его отдела, сколько бессонных ночей на авиазаводах стоил этот безупречный полет.

Когда парад закончился, и на площадь хлынули праздничные демонстрации трудящихся с воздушными шарами и цветами, Сергей перевел дух и посмотрел на жену. Полина ласково поправила ему воротник шинели:

— Сереженька, как же хорошо. Мирно-то как…

— Мирно, Полечка, — ответил майор Смирнов, чувствуя, как Колька крепко держит его за руку. — Ради этого и служим. Завтра напишем Саше в Привольск, пускай Галинка и маленький Сережка знают, какой у нас в Москве парад был.

Семья медленно пошла в сторону Васильевского спуска, растворяясь в ликующей, сытой и уверенной в своем завтрашнем дне московской толпе. Седьмое ноября 1956 года продолжалось, и страна, крепко стоящая на ногах, уверенно шла в свое мирное будущее.

В это же самое время, за сотни километров от ликующей Москвы, в теплом и уютном доме Смирновых в Привольске парад слушали затаив дыхание. На комоде, бережно покрытом белой вязаной салфеткой, горел своим теплым янтарным глазом знаменитый радиоприемник «Звезда-54» [1] — его необычный, футуристический красно-лаковый корпус, напоминающий торпеду, Александр купил в Горьком на прошлую годовую премию. Приемник был чудом тогдашнего советского дизайна, и Александр страшно им гордился.

Из круглого динамика, пробиваясь сквозь легкие шорохи радиоэфира, разносился зычный, раскатистый голос диктора Юрия Левитана. Он с придыханием описывал, как по брусчатке Красной площади идут таманские танки и как чеканят шаг курсанты.

Александр сидел у стола в нательной рубахе, подперев голову тяжелой кулачиной. Его натруженное лицо, потемневшее от осенних ветров, было сосредоточенным. Рядом на стуле, вытянув тонкую шею, замер шестилетний Сережка-младший. Мальчишка буквально впитывал каждый звук: грохот гусениц, далекое московское «Ура!» и рев авиационных моторов.

— Пап, а дядя Серёжа сейчас там? На площади? — шепотом, словно боясь спугнуть Левитана, спросил сынишка.

— Там, Серенький, там, — тихо ответил Александр, прижимая к себе плечо сына. — В самом центре стоит. За порядком следит. Наш дядя Серёжа — человек в Москве важный, исполкомовский, — привычно повторил он старую легенду, подмигнув сидевшей у печки Татьяне.