В отделе на Лубянке Сергея Смирнова действительно уважали. Коллеги-оперативники ценили его инженерный гений, который за полчаса мог развалить дутое дело о «вредительстве», а начальство в лице майора Звягинцева гордилось ценным кадром. Но сам Сергей в глубине души остро ощущал свою неполноценность. Среди тертых, прошедших войну и оперативную работу чекистов он оставался сугубо «гражданским спецом» — гражданским инженером, которого волею случая нарядили в форму капитана технической службы. Он не знал тонкостей наружного наблюдения, терялся при составлении агентурных донесений и не умел «колоть» подследственного по правилам высшей следственной школы.

Звягинцев это понимал. Бериевскому ведомству нужны были зубастые государственники, знающие дело от и до. И в начале июня Сергея на два месяца выдернули из отдела и отправили на ускоренные курсы подготовки.

Эти два месяца перепахали капитана Смирнова заново.

Каждое утро начиналось в шесть часов с зубодробительной физической подготовки и стрельбища. Заводской мастер и исполкомовский работник, Сергей редко держал в руках что-то тяжелее чертежного тубуса или гаечного ключа, а на фронте его оружием была техника. Теперь же жесткий инструктор, фронтовой капитан-разведчик, гонял курсантов до седьмого пота. Сергей до кровавых мозолей учился стрелять навскидку из ТТ и новенького пистолета Макарова, осваивал приемы рукопашного боя, когда нужно было бесшумно завалить условного противника одной левой.

Но самой тяжелой была «наука невидимок» — оперативно-розыскная деятельность.

Их учили в тесных учебных классах, где на столах лежали не чертежи самолетных турбин, а схемы оперативных комбинаций. Седой полковник с усталыми, всевидящими глазами читал им лекции по теории и практике вербовки.

— Вы не инженеры здесь, товарищи капитаны, — чеканил полковник, прохаживаясь между рядами. — Вы — инженеры человеческих душ, но с изнанки. Ваша задача — найти в человеке слабину. Страх, тщеславие, обиду, корысть. Вы должны сделать так, чтобы объект сам захотел принести вам информацию. И при этом думал, что делает это во благо Родины.

Сергея ломало. Его прямой, технический ум, привыкший к четким законам физики и логики, упирался против этой сложной, подчас грязной психологии. Но он стискивал зубы и учился.

Днем их выбрасывали в Москву на практические занятия по наружному наблюдению и шифрованию. Сергею давали задание: «вести» по многолюдным улицам Горького или Петровки условного «объекта» (опытного инструктора школы) так, чтобы тот его не срисовал. Сергей менял кепки, переодевал пиджаки в проходных дворах, учился читать знаки, которые оставляли «топтуны» — незаметные связные в толпе: поправленная шляпа, газета под мышкой, зажженная спичка.

Особенно тяжело давались ночные занятия по криминалистике и спецтехнике. В секретной лаборатории их учили работать с первыми советскими миниатюрными микрофонами, которые Берия требовал внедрять на оборонных объектах для контроля, учили правильно вскрывать замки, не оставляя следов, и читать скрытые тексты.

К концу июля Сергей поймал себя на том, что мир вокруг него изменился. Заходя в вагон метро, или садясь в трамвай, он больше не читал бездумно газету. Его взгляд автоматически выхватывал из толпы людей с бегающими глазами, фиксировал, кто зашел следом, кто держит руку в кармане, оценивал пути отхода и расположение постов милиции. Прошлый «гражданский» Серега Смирнов потихоньку отступал, уступая место кадровому офицеру госбезопасности.

По выходным, когда его отпускали домой на Шоссе Энтузиастов, Полина замечала эти перемены. Муж стал тише, собраннее, взгляд его сделался пронзительным, подмечающим каждую мелочь в доме. Колька крутился вокруг отца, но Сергей теперь даже в шутку не разрешал сыну трогать его кожаный планшет — там, за застежкой, теперь лежали тетради с грифом, за утерю которых расстреливали.

В конце июля, в день выпуска, Сергей стоял в строю на плацу Купавны. Им зачитали приказ министра. Он шагнул вперед, чеканя шаг, принял из рук начальника школы диплом об окончании курсов.

Майор Звягинцев, приехавший на выпускной, подошел к нему после торжественной части. Он внимательно посмотрел на похудевшего, загоревшего Смирнова, на его ладные, новые портупеи и крепко пожал руку:

— Ну что, капитан... Вижу, дурь гражданскую из тебя выбили. По глазам вижу — оперился. Теперь ты не просто инженер в погонах. Теперь ты чекист с инженерной головой. Лаврентий Павлович таких людей штучно подбирает. Возвращайся в отдел, Смирнов. Завтра у тебя начнется совсем другая работа.

Сергей козырнул, чувствуя, как внутри него стальным стержнем звякнула новая, обретенная уверенность. Неполноценность прошла. Теперь он был готов защищать свою страну и ее заводы по всем правилам невидимой войны.

Августовское утро в подмосковной Кубинке дышало сухим, звенящим зноем и запахом жженого керосина. Небо над секретным аэродромом НИИ ВВС было пронзительно-синим, без единого облачка — идеальная погода для полетов.

Почти весь отдел капитана Сергея Смирнова сегодня в полном составе снялся с Лубянки. Дежурный армейский «козлик» и ведомственная «Победа» примчали чекистов на полигон к самому рассвету. Конечно, прямое дело их отдела — сидеть за бумагами, сверять чертежи, вычитывать акты ОТК и искать технологический брак в тишине кабинетов. Но, наверное, иногда всё-таки стоит увидеть плоды своей работы своими собственными глазами. Увидеть, ради чего они ломали копья со снабженцами и прижимали смежников.

Офицеры отдела в гражданских плащах и шляпах, чтобы не привлекать внимания, сгрудились на краю летного поля у командно-диспетчерского пункта. Среди них Сергей, в своих новых капитанских погонах и отглаженном кителе, выглядел именинником — именно его отдел весь последний месяц буквально жил чертежами топливной системы этого самолета.

Вдалеке, на самой бетонной полосе, замер остроносый, хищный силуэт. Это был МиГ-19 — первый советский серийный сверхзвуковой истребитель. Совсем недавно Сергей лично завершал дело по задержке поставок форсажных камер для его двигателей АМ-9, доказав, что виноваты не «враги народа» на заводе № 26, а сырой сплав лопаток турбины. Металл заменили, сроки сдвинули, и вот сегодня машина должна была показать всё, на что способна.

— Ну что, капитан, — тихонько толкнул Сергея в бок старший лейтенант Вавилов, щурясь от солнца. — Твой «крестник» на старт вышел. Волнуешься?

— Не без этого, Вася, — негромко ответил Сергей, не отрывая взгляда от полосы. — Если насосы на форсаже захлебнутся — нам обоим в Купавну на переэкзаменовку ехать.

Вдруг воздух над аэродромом вздрогнул. Два мощных двигателя МиГа отозвались глухим, утробным рыком, который через секунду перерос в оглушительный, перепонки разрывающий грохот. Остроносая машина сорвалась с места. Самолет промчался по бетону, оставляя за собой дрожащее марево, и почти вертикально, словно выпущенная стрела, ушел в синее небо.

Оперативники Лубянки, забыв про чекистскую строгость, как мальчишки задрали головы вверх.

На высоте нескольких километров МиГ-19 заложил крутой вираж. Звук от двигателей на мгновение пропал, а затем над Кубинкой раскатился двойной громовой хлопок — звуковой барьер был взломан. Хлёсткий, мощный звук ударил по ушам, заставив вздрогнуть даже видавших виды военных на вышке. Самолет превратился в маленькую серебристую точку, чертящую белый инверсионный след на самом краю небосвода.

Капитан Еремеев, стоявший чуть поодаль, снял шляпу, вытер платком лоб и уважительно покачал головой:

— Да-а... Ну и дура. Силища-то какая. Не зря мы, выходит, на заводе три смены дежурили, пока лопатки эти несчастные отливали.

— Не зря, Василий Николаевич, — тихо сказал Сергей, чувствуя, как внутри него разливается горячая, гордая волна.

В этот момент он окончательно понял, зачем Лаврентий Берия выдернул его, гражданского инженера, из горьковского исполкома и надел эти погоны. Не для того, чтобы искать шпионов под кроватями, а для того, чтобы вот эти серебряные стрелы летали быстрее звука, чтобы у конструкторов не опускались руки от страха перед глупым доносом, а заводы выдавали металл точно в срок. Это была его, капитана Смирнова, личная война за небо.