Сергей замолчал, сделал глоток и внимательно посмотрел на старшего брата:

— Спасибо тебе, Сашка. За лето, за бдительность ту прошлогоднюю на узловой. Если бы не ты тогда, эти недобитки фашистские из горьковских лесов могли бы всю телеметрию американцам слить. Нам бы этот Спутник боком вышел.

Александр отмахнулся, хотя в глазах блеснула гордость:

— Да ладно тебе, Серёж. Любой бы на моем месте… Я ведь просто почуял, что не наши это путейцы, не по-нашему инструмент держат. У меня на железку глаз наметан. Ты мне лучше скажи — в районе шепчутся, мол, Берия хочет всю деревню на самоокупаемость перевести, МТС техникой завалили, но и спрашивать будут жестко. Мне как главному инженеру райисполкома к чему готовиться?

Сергей наклонился чуть ближе к брату, понизив голос до шепота:

— Правильно шепчутся. Лаврентий Павлович дурь хрущевскую с ликвидацией МТС на корню зарезал. Позиция у руководства такая: земля должна быть сытой, а техника — в одних мощных государственных руках. Твоя задача, Саш, — чтобы ни один трактор, ни один комбайн в районе под забором не гнил. Снабжение я тебе, если где зажмет, через горьковских чекистов подтолкну, ты это уже понял. Но и спрос будет по военным меркам. Времена наступают великие, но строгие. Смирновы подводить не имеют права.

Александр серьезно кивнул, протянул свою мозолистую, пахнущую мазутом руку и крепко сжал ладонь младшего брата.

— Не подведем, Серёга. Ты за небо свое столичное будь спокоен, а мы тут, на земле, хлеб отстоим.

Из коридора послышался шорох — это Татьяна, уложив Сережку, тихонько шла на кухню. Братья тут же переглянулись, улыбнулись, и разговор сам собой перетек на простые житейские темы: о том, как Колька закончит вторую четверть и как хорошо идет новая «Волжанка» Александра по первому морозцу.

Утро пятницы встретило Привольск густым, по-зимнему ноябрьским морозцем. Снег, начавшийся накануне, укрыл двор пушистым белым одеялом, в котором колеса стоявших внизу машин оставили глубокие четкие колеи.

Вся большая семья Смирновых собралась у подъезда новой «бериевки». Реальная жизнь брала свое, стирая любые налеты секретности и высоких кабинетов: мужчины стояли в одинаковых тяжелых шерстяных пальто с каракулевыми воротниками, пряча руки в кожаные перчатки, а женщины повязывали теплые пуховые платки. Под ногами привычно и звонко хрустел январский на вид наст — точно такой же, какой хрустел здесь и при царе, и при Ленине, и какой будет хрустеть через десятки лет.

Сергей Смирнов, подполковник МГБ, сейчас выглядел просто как заботливый отец семейства. Он тщательно обметал обледеневшее лобовое стекло своей М-72 широкой ветошью, пока Колька, смеясь, бросал снежки в Галинку. Александр Смирнов помогал брату закрепить в багажнике увесистую корзину с антоновскими яблоками и соленьями, которые Татьяна все-таки умудрилась впихнуть москвичам на дорожку.

— Ну, Сашок, бывай, — Сергей крепко, по-медвежьи обнял старшего брата, уловив знакомый со времен их комсомольской юности запах махорки и машинного масла. — Дорога до Москвы тяжелая, за Муромом, говорят, совсем замело. Надо засветло проскочить.

— Ты аккуратнее на косогорах, Серёж. Машина у тебя хоть и полноприводная, а гололед ошибок не прощает, — Александр похлопал брата по плечу и заглянул в салон, где Полина уже закутывала маленького Кольку в шерстяное одеяло. — Танюха твои припарки медицинские записала, учится девка, старается. Звоните, как доберетесь. Почта-то работает исправно.

Двигатель «Победы» М-72 завелся с натужным, но ровным рокотом, выбрасывая в морозный воздух клубы сизого пара. Машина медленно тронулась, шурша шинами по свежему снегу, и потянулась к выезду на горьковское шоссе.

Александр стоял, приобняв Татьяну за плечи, и долго смотрел вслед уезжающим родным, пока темный силуэт автомобиля не растворился в утренней дымке. Двухлетний Сережка на руках у матери потянулся к отцовскому карману, вытаскивая оттуда блестящий ключ от ГАЗ-21.

Весной 1959 года Александр приехал в Москву не ради праздного гулянья. Как главного инженера механика райисполкома Горьковской области, Райисполком командировал его на ВДНХ, где проходило Всесоюзное совещание по новой сельскохозяйственной технике. При бериевском прагматичном курсе МТС заваливали заказами, и Александру нужно было лично выбить для района новейшие дизельные тракторы ДТ-54 и запчасти, минуя бюрократическую волокиту.

Весеннее солнце 1959 года вовсю топило снег на обочинах, когда синий М-72 подполковника Смирнова уверенно шел на Горький. Сергей Григорьевич крутил ручку приемника, ловя волну Всесоюзного радио. Диктор строго, без хрущевского надрыва, зачитывал сухую сводку: «В Гаване подписано торговое соглашение о закупках кубинского сахара-сырца в обмен на советские нефтепродукты...»

Александр, сидевший на пассажирском сиденье и с уважением разглядывавший приборную панель, качнул головой:

— Гляди-ка, Серёга. Аж на Кубе революцию устроили. Пишут, бородачи эти американцев скинули. Нам-то с этого что? Опять кормить голодранцев за наш счет?

Сергей Григорьевич лишь тонко улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги. Как замначальника Спецуправления, он знал, что на прошлой неделе его коллеги из Первого главного управления МГБ уже вылетели в Гавану под видом агрономов.

— Никто никого бесплатно кормить не будет, Саш, — спокойно ответил подполковник. — Наше руководство деньги считать умеет. Сахар нам нужен — кондитерская промышленность просит, да и в МТС ваши, глядишь, спирт подбросят для промывки узлов. А американцам под носом фитиль вставить — это дорогого стоит. Так что всё с умом делается, прагматично. Ты лучше за дорогой следи, вон впереди яма, сейчас проверим, как горьковские мосты на этой «Победе» работают.

СССР в этой реальности не раздавал подарки — он завязывал узлы мировой политики, в которых каждому, от кубинского партизана до горьковского механика, было определено свое четкое, работающее на благо державы место.

Синий внедорожник М-72, на котором Сергей Григорьевич вызвался лично доставить брата обратно в Горьковскую область после завершения командировки, мягко затормозил у знакомого крыльца. Майское солнце 1959 года уже вовсю припекало, пахло молодой травой и просыхающей землей.

Дверь дома распахнулась, и навстречу мужчинам вышла Татьяна. Она буквально сияла. На ней был белоснежный, накрахмаленный до хруста медицинский халат, а из-под косынки задорно выбивались русые пряди. В руках она держала новенькую блестящую коробочку — стерилизатор для шприцев.

— Ну, ходоки столичные, принимайте дипломированного специалиста! — весело крикнула она, встречая мужа и деверя.

Уже вечером, за праздничным столом, под шум работающего горьковского телевизора «Радий», все завороженно слушали Татьяну. Вся её былая деревенская робость исчезла — теперь это была уверенная в себе женщина, полноправный представитель советской интеллигенции.

— Ох, Серёжа, Саша, знали бы вы, как у нас сейчас в районной больнице всё строго стало! — увлеченно рассказывала Татьяна, разливая чай. — Нам на курсах Красного Креста профессора из области так дисциплину вбивали — похлеще, чем у вас в министерствах. Зачет по фармакологии сдавали до полуночи. Зато теперь я официально — палатная медицинская сестра!

Она с гордостью продемонстрировала синий диплом с гербом СССР.

— Главврач меня сразу на хирургическое отделение определил. Работа тяжелая, но интересная. При Берии ведь снабжение медицинское как по струнке пошло. Вчера в районную амбулаторию привезли новые чешские пенициллиновые наборы и аппараты для физиотерапии — чистая нержавейка, смотреть любо-дорого. Отношение к больным строгое: чистота идеальная, заразу выжигаем хлоркой и дисциплиной. Теперь я не просто полы мою, я врачу на операциях ассистирую, лекарства по часам выдаю, уколы ставлю так, что мужики из МТС даже пикнуть не успевают!

Александр с любовью и гордостью смотрел на жену, осторожно притрагиваясь к рукаву её белоснежного халата своими широкими, мозолистыми пальцами.