— Ну, Танюха, ты у меня теперь фигура, — добродушно усмехнулся он. — Я тракторы на ноги ставлю, а ты — людей. Смирновы, одним словом.
Сергей Григорьевич молча пригубил чай, удовлетворенно кивая. Его расчет оказался верным: страна, ведомая жесткой технократической рукой, уверенно шла вперед. В ней строились атомные ледоколы, ковались космические победы, а в маленьком горьковском городке простая женщина, благодаря своей воле и поддержке семьи, уверенно шагнула в новую, достойную жизнь.
Конец июля в Арктике — время, когда привычные понятия о сутках стираются. Солнце, уставшее цепляться за горизонт, так и не уходило за край земли, лишь лениво перекатывалось вдоль кромки ледяного поля, заливая Баренцево море бесконечным, холодным, жемчужно-белым светом. Белая ночь переходила в полярный день без всяких швов и сумерек.
Для тридцатидвухлетнего подполковника МГБ Сергея Григорьевича Смирнова, ставшего по документам прикрытия капитан-лейтенантом гидрографической службы, эти первые дни похода на флагманском экспедиционном судне «Сибирь» превратились в испытание на прочность.
Строгий гражданский костюм-чесуча, в котором он щеголял в Москве, и китель подполковника остались в закрытом сейфе на Лубянке. Теперь на нем была тяжелая, пахнущая овчиной и просмоленным сукном флотская канадка, шерстяной свитер под горло и скромная морская фуражка с эмблемой гидрографа — «крабом». Выправка, впрочем, никуда не делась, и штурманская рубка «Сибири» приняла его настороженно, но уважительно. Для экипажа он был прикомандированным спецом из Москвы, присланным проверять навигационные карты и новые эхолоты.
— Ну и погодка, товарищ капитан-лейтенант, — сипло проговорил старый боцман, крепя штормтрап на баке. По правому борту, взламывая грудью тяжелый, серый арктический лед, медленно шёл дизель-электрический ледокол. За ним, в кильватерном строю, послушно тянулись «Сахалин», «Сучан» и «Чукотка». «Бригада С» пробивалась на восток по Северному морскому пути.
Сергей Григорьевич стоял на крыле ходового мостика. Ледяной ветер, прилетевший со стороны полюса, мгновенно обжигал лицо, выбивая слезы, но Смирнов не уходил в тепло. Он курил крепкий «Казбек», пряча огонек в кулак по давней чекистской привычке, и всматривался в бесконечные торосы. Наручные часы показывали три часа ночи, но солнце светило так ярко, что белизна льда резала глаза. Этот бесконечный, неестественно затянувшийся день давил на психику сильнее, чем многочасовые допросы.
Но по-настоящему его работа начиналась не здесь, а глубоко под палубой, в закрытом для общего доступа трюмном отсеке №3. Там, за массивной железной дверью с кодовым замком, которую караулил часовой из спецчастей, пахло нагретым ламповым металлом, озоном и новой резиной.
Здесь монтировалась и настраивалась главная тайна «4-й Тихоокеанской экспедиции» — сверхсекретные телеметрические станции «Трал» и системы единого времени «Бамбук». Десятки осциллографов, датчиков и магнитофонов должны были в будущем зафиксировать полет первой королевской ракеты Р-7 посреди Тихого океана.
Каждый день Сергей Григорьевич проводил в этом полумраке, среди гражданских инженеров из закрытых московских НИИ. Они проверяли кабели, экранировали узлы от судовых наводок и настраивали антенны, которые наверху были замаскированы под обычные гидрографические лоты. Сергей не вмешивался в схемы — он следил за людьми, за графиком работы и за тем, чтобы ни один документ, ни один чертеж не покинул пределы спецпоста. Военная дисциплина бериевского ведомства не прощала даже малейшего ослабления внимания.
— Сергей Григорьевич, — тихо обратился к нему ведущий инженер, устало потирая переносицу. — «Бамбук» настроен. Полярный день, конечно, мешает радиоприему, но аппаратура держит частоту секунда в секунду.
Смирнов подошел к пульту, посмотрел на зеленый мерцающий луч на экране прибора.
Капитан-лейтенант Смирнов поправил воротник канадки, хлопнул инженера по плечу и произнес:
— Отлично. Продолжайте тестирование. Нам до Камчатки нужно проверить каждый контур по три раза. В океане права на ошибку у нас не будет.
Впереди были тысячи миль ледового плена, Берингов пролив и штормовой Тихий океан. Но первый шаг «Бригады С» в Арктике под незаходящим полярным солнцем 1959 года был сделан уверенно и твердо.
Утро первого сентября выдалось по-осеннему прохладным, но солнечным. Полина поправила воротник плотного шерстяного пальто и крепче сжала ладошку сына. Восьмилетний Николка, затянутый в новенькую, пахнущую фабричным сукном серую форму, то и дело спотыкался, пытаясь одновременно удержать в левой руке громоздкий букет пунцовых гладиолусов, а правой — поправить сползающий ранец с блестящими металлическими пряжками.
Они вышли из массивных деревянных дверей своего «генеральского» дома № 74 — парадной сталинки, которая до сих пор казалась чужеродным гранитным утесом среди окрестных деревянных развалюх и приземистых кирпичных четырехэтажек Дангауэровки.
Полина мысленно вздохнула. Они должны были встречать этот учебный год совсем в другом месте. Полина уже представляла, как пойдёт оформляться в престижную 12-ю школу, где учились дети партийных боссов. Но в июне мужа срочно сорвали в закрытую заграничную командировку. Переезд отложился до зимы. Пришлось Полине возвращаться на своё прежнее место — в родную 436-ю школу.
— Мам, а папа к ноябрю приедет? — тихо спросил Николка, щурясь на солнце. — Он обещал привезти мне настоящую американскую ручку, которая пишет тремя цветами. Ребята во дворе не верят.
— Приедет, Коля, обязательно приедет, — мягко улыбнулась Полина. — Только во дворе об этом поменьше болтай. Ты же знаешь, у папы важная государственная работа.
Они шли вдоль Шоссе Энтузиастов. Мимо с грохотом проносились гружёные грузовики «ЗИС», обдавая тротуар сизым выхлопным дымом, звенел старенький трамвай, везущий утреннюю смену на завод «Компрессор». Навстречу им шли рабочие в серых кепках и засаленных спецовках, лениво покуривая «Беломор». Это был их привычный, прокопчённый дымом окраинный мир.
Около монументального четырехэтажного здания школы № 436 уже бурлила пестрая, шумная толпа. Полина сразу безошибочно разделила её на два лагеря. Вот у школьного крыльца кучковались её бывшие ученики — вечно взъерошенные, крикливые семиклассники из рабочих бараков. На многих формы не было — выросли за лето, а новые купить родители-заводчане не успели, так что щеголяли ребята в простых сатиновых рубахах. А чуть поодаль стояли чинные мамы из новых сталинских домов, чьи дети — как и её Николка — выделялись безупречными белыми воротничками и новенькими ранцами.
У входа Полину окликнула завуч, Анна Сергеевна, кутавшаяся в неизменный пуховый платок:
— Полина Николаевна! С началом учебного года! Ну что, не отпустила вас Лубянка на Кутузовский?
— Пока здесь, Анна Сергеевна, — сдержанно улыбнулась Полина, привычно напуская на себя маску министерской жены. — Подполковника моего родина в командировку снарядила. Так что принимайте обратно в седьмой «Б».
Полина посмотрела на окна второго этажа, где располагался её кабинет литературы. Сердце привычно защемило. С одной стороны, ей было жаль, что они застряли на рабочей окраине. С другой — здесь, в 436-й, её любили и уважали. Она знала каждого хулигана по имени. На Кутузовском проспекте, среди изнеженных детей номенклатуры, ей придётся быть не просто учителем, а дипломатом, взвешивающим каждое слово. А здесь она была хозяйкой положения.
— Ну, Коля, беги к своему второму «А», вон твоя учительница флажком машет, — Полина легонько подтолкнула сына в спину. — И не балуйся на линейке.
Николка крепче перехватил гладиолусы и побежал к сверстникам, а Полина, глубоко вдохнув знакомый запах школьной краски, мела и осенней листвы, повернулась к крыльцу. Ей предстоял долгий учебный год в ожидании мужа и новой, совершенно другой жизни.
В начале сентября 1959 года, когда «Сибирь» наконец сбросила ход и глухо загремела якорной цепью, встав на бочки посреди Тарьинской бухты, Сергей Григорьевич вышел на палубу. После бесконечных недель ледового плена Арктики и штормового Берингова моря эти берега казались краем обитаемой вселенной.
