Вокруг мертвой зеркальной гладью застыла вода, в которой отражались исполинские, поросшие глухой камчатской тайгой сопки. Чуть в стороне, подпирая тяжелое свинцовое небо, курился сизым дымком величественный Корякский вулкан. Дышалось здесь иначе — воздух был плотным, сырым, густо замешанным на запахе гниющей морской капусты, йода и прибрежной хвои.

Катер-ботик, тяжело переваливаясь на мелкой волне, доставил офицеров штаба экспедиции на берег. Подполковник Смирнов — всё в том же скромном суконном кителе капитан-лейтенанта гидрографической службы — ступил со штормтрапа на дикий, усыпанный черным вулканическим песком берег мыса Новая Тарья.

Никакого парадного причала, ковровых дорожек или привычных московских тротуаров здесь не было и в помине. Под ногами хлюпала раскисшая грязь, перемешанная с гравием. У самой кромки воды стояли приземистые, почерневшие от тихоокеанской соли деревянные бараки местного рыбокомбината да пара наспех срубленных бревенчатых изб рыбацкого поселка. Чуть дальше, прямо среди вековых лиственниц, белели брезентовые палатки первых военных строителей. Из тайги доносился глухой стук топоров и надрывный рев дизельного бульдозера — база, которой суждено было стать щитом империи, только-только начиналась с первого вбитого колышка.

Сергей Григорьевич застегнул ворот канадки. Местный сентябрьский ветер уже дышал скорой лютой зимой, срывая с береговых берез золото листвы.

— Ну и глухомань, товарищ капитан-лейтенант, — тихо произнес шедший рядом лейтенант-связист, испуганно оглядывая темную стену леса. — Говорят, тут медведи прямо к палаткам выходят, рыбу из ручьев руками ловить можно. Как же мы тут зимовать-то будем? Корабли на бочках, жилья толком нет…

Смирнов достал папиросу, чиркнул спичкой, прикрывая огонь ладонью от резкого порыва с берега. Глаза его, привыкшие оценивать масштабы задач Лубянки, смотрели на эту дикую глушь совершенно иначе. Он видел, как прагматичная, стальная воля Берии уже разворачивает здесь, на краю земли, колоссальный плацдарм. На берегу, у костров, грели руки крепкие сибирские парни в шинелях — саперы и строители. Скоро здесь вырастут бетонные пирсы, подземные хранилища и защищенные узлы связи.

— Будем зимовать, как положено, лейтенант, — спокойно, с едва заметной улыбкой ответил Сергей Григорьевич, выпуская дым. — И не в таких местах государственные задачи решали. Аппаратура в трюмах сухая, люди надежные. Тракторы на берег выгрузим, пирсы заложим. Главное — чтобы к декабрю наши «Тралы» ловили сигнал как по струнке. А медведи… Медведи дисциплине не помеха. В крайнем случае, на довольствие поставим.

Он развернулся спиной к поселку и посмотрел на рейд. Там, выстроившись в строгую линию, замерли четыре серых силуэта — «Сибирь», «Сучан», «Сахалин» и «Чукотка». Под их палубами, скрытая от посторонних глаз, билась электронная мысль великой державы.

Сергей Григорьевич Смирнов, подполковник сверхсекретного Спецуправления, стоял на черном камчатском песке и отчетливо понимал: отсюда, из этой дикой Тарьинской бухты, из этих убогих деревянных бараков, их страна делает свой самый главный, решающий шаг прямо к звездам.

Октябрь в Авачинской губе не обещал ничего, кроме глухой, свинцовой тоски. Накануне выхода «Сибирь» облепило мокрым снегом; вулканы прятались в рваных тучах, и казалось, что Камчатка не отпускает экспедицию, пытаясь удержать Корабли измерительного комплекса в серой гавани.

Но приказ из Москвы за подписью Председателя Правительства не предполагал сантиментов. С рассветом сорок пятого кабельтова «Сибирь» тяжело отвалила от причала. Позади, едва различимые в утренней измороси, выстраивались «Сахалин» и «Сучан». Экспедиция ТОГЭ-4 уходила на юг. На пирсе не было оркестров и плачущих жен — только молчаливые фигуры в серых шинелях да конвой вохровцев у глухих пакгаузов.

Уже через трое суток серая хмарь Охотского моря начала сдаваться. Градусник за бортом пополз вверх, сбрасывая осеннюю спесь. Сукно флотских кителей сменилось на легкую тропическую «перловку» — шорты и белые рубашки с коротким рукавом. Но для подполковника МГБ Сергея Григорьевича Смирнова, запертого в фальшивом звании капитан-лейтенанта гидрографической службы, эта смена декораций обернулась сущим адом.

В аппаратном отсеке «Сибири» стояло марево. Сверхсекретные радиотелеметрические станции «Трал» и блоки единого времени «Бамбук» работали на полную мощность. Сотни радиоламп выжигали кислород, превращая отсек в раскаленную духовку. Пахло перегретым гетинаксом, канифолью и соленым потом. Смирнов не снимал наушников часами. В его упрямом, жестком лице, не вязавшемся с мягкими гидрографическими петлицами, операторы видели не московского проверяющего, а тень самого Берии. Он не верил отчетам. Он верил осциллографам. Каждую контрольную метку времени «Бамбука» Смирнов сверял лично, проверяя фазовые сдвиги до микросекунды. Ошибка означала, что головная часть Р-7 уйдет в бездну Тихого океана неотслеженной, и ядерный аргумент Берии превратится в миф.

На седьмые сутки над Квадратом сорок пять завыли чужие моторы.

Первым пришел «Нептун» — американский базовый патрульный самолет. Он шел низко, над самыми мачтами «Сибири», закладывая крутые виражи. Гул двух поршневых двигателей смешивался со свистом вспомогательных реактивных турбин, заставляя вибрировать палубные надстройки. Через иллюминаторы аппаратной Смирнов видел, как американские пилоты, не скрываясь, фотографируют огромные белые шары радиопрозрачных укрытий на палубе советского корабля.

За «Нептунами» потянулись тяжелые «Орионы». Они кружили над отрядом ТОГЭ-4 методично, как стервятники, сбрасывая в воду гидроакустические буи. В наушниках Смирнова сквозь шипение тропического эфира и писк «Бамбука» то и дело прорывался характерный рокот — американцы прощупывали радиочастоты «Трала», пытаясь нащупать каналы советской телеметрии.

— Хотят перехватить шифр-код «изделия», суки… — процедил сквозь зубы старший лейтенант у пульта «Трала», бледный от жары и напряжения.

— Работать, лейтенант, — ледяным тоном оборвал его Смирнов, даже не повернув головы. — Сетку частот держать жестко. При попытке прицельного глушения — мгновенный переход на резервный поддиапазон «А». Я сам проверю контуры.

А на одиннадцатые сутки океан перестал принадлежать, им двоим.

На горизонте, ломая идеальную лазурь тропической волны, показались серые силуэты. Американские эсминцы типа «Гиринг» подошли без предупреждения. Их хищные, узкие корпуса резали воду на тридцати узлах. Один из них, с бортовым номером, накрашенным белой краской, наглец подошел к «Сибири» со стороны правого борта всего на пару кабельтовых. Смирнов вышел на мостик. В бинокль он отчетливо видел американских матросов на юте, стоявших в легких робах, и расчехленные спаренные башни универсальных орудий, демонстративно смотрящие в небо, но готовые в любую секунду довернуть на советское судно.

Эсминцы встали в жесткое оцепление, зажав «Бригаду С» в живое кольцо. Они не стреляли, но их присутствие превратило Квадрат в натянутую струну. В эфире стоял сплошной гул от работы американских радаров общего обнаружения.

Смирнов вернулся в душное чрево аппаратной. На его лбу блестели капли пота, но пальцы, крутившие ручку точной настройки «Бамбука», были неподвижны, как у хирургов. По корабельной трансляции раздался сухой голос командира:

— Всем постам. До расчетного времени старта «изделия» с полигона Тюра-Там осталось тридцать минут.

Американские корабли за бортом словно почувствовали это — их двигатели взревели громче, занимая позиции для перехвата того, что должно было рухнуть из космоса. Смирнов поправил наушники. Время пошло.

Аппаратный отсек «Сибири» превратился в барокамеру, где время сжалось до размеров секундной стрелки. На тридцатой минуте американские эсминцы начали глушение. Эфир в наушниках Смирнова взорвался яростным, грязным воем белого шума. Американские станции РЭБ «забивали» частоты, пытаясь ослепить советские локаторы и сорвать синхронизацию.