На окраине городка Смирновы увидели, как к местной заготовительной конторе подъезжали колхозные грузовики. Благодаря бериевской паспортной реформе крестьяне больше не были привязаны к земле как крепостные. Получив паспорта, многие оставались работать, потому что закупочные цены на зерно и молоко Совмин поднял вдвое, а налог на личные огороды снизил до символического. Возле дворов местных жителей стояли новые мотоциклы «Иж» и «Ковровец», а крыши многих хат вместо соломы теперь были покрыты новеньким шифером и железом.

На площади у райисполкома вовсю шла стройка. Но строили не безликие панельные «хрущевки». Возводился просторный трехэтажный Дом Культуры и Техники из местного красного кирпича — с высокими окнами и строгим, аккуратным фасадом. Чуть дальше закладывали фундамент нового квартала двухэтажных коттеджей на четыре квартиры для молодых инженеров и врачей, которых район заманивал хорошими условиями.

Вечером по освещенной люминесцентными фонарями (новинка этого года!) улице спокойно прохаживался наряд милиции в новенькой синей форме. Заборов никто не городил, железных дверей не ставил. В городке царило то самое мещанское, в хорошем смысле, спокойствие, которое Берия сделал основой своего государственного курса.

Смирновы вошли в свою уютную трехкомнатную квартиру. На столе в большой комнате Галочка сразу расставила крымские персики, а Татьяна бережно повесила на стену сувенирную тарелку с видом Мисхора.

Александр Григорьевич сел за рабочий стол, полистал скопившиеся за время отпуска бумаги и улыбнулся. Завтра ему выходить на работу в райисполком. Из области уже пришел циркуляр: району выделяют бюджет на закупку пяти новых немецко-советских дизельных тракторов для местной МТС. Нужно было засучивать рукава и работать.

В окно дул свежий августовский ветер. Страна, избавившись от разрушительных идеологических авантюр и страха, уверенно и сыто строила свое собственное, земное и осязаемое будущее.

Выбор пал на хоккей в «Динамо». И дело было не только в том, что стадион «Динамо» со своей легендарной ледовой коробкой был географически ближе к Кутузовскому проспекту (через Беговую улицу на троллейбусе можно было долететь за пятнадцать минут). Главное — хоккей с шайбой в СССР на стыке пятидесятых и шестидесятых годов превращался в настоящую национальную религию. Страна бредила канадской игрой, а бело-голубые динамовские свитера с заглавной рукописной «Д» на груди были для мальчишек символом высшей спортивной доблести.

Запись в секцию проходила на Малой арене «Динамо». В коридорах ДЮСШ стоял ни с чем несравнимый, густой запах: пахло канифолью, сырой кожей хоккейных перчаток-краг, свежеструганными деревянными клюшками «ЭФСИ» и каучуком. Вокруг тренеров толпились десятки отцов с пацанами, но полковник Смирнов держался спокойно. Он не пользовался своим высоким ведомственным удостоверением МГБ, хотя «Динамо» формально оставалось обществом силовых структур. Сергей хотел, чтобы Колька прошел этот отбор сам, по-честному.

Суровый, коренастый тренер в шерстяном костюме и пристегнутых к валенкам коньках «гагах» заставил мальчишек пробежать короткий спринт по деревянному настилу, поприседать, а потом внимательно осмотрел Колькины колени и голеностопы.

— Крепкий парень, сбитый, — буркнул тренер, делая пометку в журнале. — Чьих будете, Смирнов?

— Отец — инженер, — спокойно ответил Сергей, стоявший чуть поодаль в простой кепке. — На заводе работаем.

— Инженеры — это хорошо, у инженеров голова варит, а в хоккее думать надо быстрее, чем шайба летит, — тренер удовлетворенно кивнул и посмотрел на притихшего Николку. — Значит так, Смирнов-младший. Завтра в шесть вечера сбор у коробки. Форму — щитки, семейные трусы поверх рейтуз, свитер плотный — чтоб мать сообразила. Коньки свои есть?

— «Канады» есть, дяденька тренер! С ботинками! — звонко отрапортовал Коля, у которого от счастья уже горели уши.

Дома, на Кутузовском проспекте, новость о хоккее была встречена Полиной с тихим ужасом. Она, как примерная учительница литературы, представляла своего Колечку если не за пианино, то хотя бы в шахматном кружке Дворца пионеров.

— Серёжа, ну какой хоккей? — Полина всплеснула руками, накрывая на стол ужин. — Ему же там зубы выбьют! Это же канадская бойня, я по радио слышала! Синяки, переломы… Он же у нас отличник, в третьем классе!

Сергей подошел со спины, мягко обнял жену за плечи и прижал к себе.

— Успокойся, Поленька. Зубы выбивают тем, кто голову опускает. А наш Колька будет смотреть вперед. Настоящий мужчина должен уметь держать удар и на льду, и в жизни. Я ему сам щитки из толстого войлока и фанеры доработаю, ни одна шайба не пробьет. Зато по дворам без толку шататься не будет.

В этот вечер в новой квартире пахло праздником пуще прежнего. Коля сидел в своей комнате и бережно, сто раз на дню, протирал тряпочкой лезвия старых, коньков. Начиналась его первая московская зима на большом льду. «Динамо» принимало нового бойца, а полковник Смирнов, глядя на сына, понимал, что в этой новой, бериевской империи подрастает поколение, которое не побоится никаких «канадских профессионалов».

Поздний февральский вечер 1962 года. В кабинете Председателя Совета Министров СССР на третьем этаже Кремля горела лишь одна настольная лампа под тяжелым зеленым абажуром. За огромным окном в сырой московской темноте угадывались контуры кремлевских башен.

Лаврентий Берия, сняв пенсне и устало потирая переносицу, сидел в глубоком кожаном кресле. Ему было шестьдесят три. Железное здоровье, выкованное в годы Атомного проекта, начинало сдавать, и он всё чаще задумывался о том, кому останется эта гигантская, обновленная им империя.

Напротив него, развалившись в кресле с неизменной папиросой «Герцеговина Флор», сидел Ефим Славский — «Большой Ефим», бессменный хозяин Минсредмаша. Они знали друг друга слишком давно и слишком глубоко, чтобы тратить время на партийные реверансы.

— Ну что, Ефим, — негромко, с легким грузинским акцентом произнес Берия, водружая пенсне обратно на переносицу. — Партийцев мы закопали. Тихо, без большой крови. Вчера на Президиуме окончательно утвердили: ЦК теперь занимается путевками, идеологией для пионеров и организацией первомайских демонстраций. Секретарь обкома теперь как председатель профсоюза — шуму много, толку ноль. Реальная власть в регионах у председателей Совнархозов. У инженеров.

Славский густо затянулся, выпустив облако сизого дыма к высокому потолку, и хмыкнул:

— И, слава богу, Лаврентий. Мои директора на комбинатах в Челябинске-40 три года крестились, когда им перестали из горкомов звонить и учить, как уран обогащать. Но партия ладно. Страной рулить кому-то надо. Ты не вечный, я не вечный. Мне шестьдесят четыре, спина к непогоде ноет так, что выть хочется. Сколько мне бог отмерил — один чёрт знает.

Берия прищурился, вглядываясь в лежащую перед ним папку с личными делами, которую ему подготовили в недрах МГБ.

— Вот и давай думать, Ефим. Нам нужны не трибуны, нам нужны волки с логарифмическими линейками. Маленков стареет, он хороший исполнитель, но не вожак. Косыгин — гениальный главбух, пускай держит Госплан, цены и золото. А вот на оперативную работу, на Совмин, нам нужен помоложе. Что думаешь про Кириллина?

Славский одобрительно кивнул, стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу:

— Владимир Кириллин — парень с головой. Энергетик, академик. В Средмаше под моим присмотром работал по тепловым узлам. Интеллигентен, но когда надо — зубы показывает. Нам ведь сейчас с американцами и немцами торговать, Венский пакт подписали, границы открываем. Кириллин в Вене смокинг наденет — от лорда не отличишь. И главное — догм в башке нет. Понимает, что если транзистор лучше делать по японской лицензии, надо покупать лицензию, а не цитировать Ленина.

— Согласен, — Берия сделал пометку красным карандашом напротив фамилии Кириллина. — Пустим его сначала первым замом к Маленкову, пускай оботрется. А по химии что? Нам нужно одеть и обуть страну. Хватит людям в сукне военных лет ходить. Мои ребята из МГБ докладывают: народ в провинции хочет нейлон, хочет пластиковую посуду, хочет машины.