Вечером чёрная «Волга» Сергея плавно притормозила у входа в Дом кино. Площадь перед зданием была заполнена представительными автомобилями и нарядной публикой.

Галочка, набелив носик и надев то самое артельное платье, купленное в Ялте, шла под руку с дядей Серёжей и чувствовала, как у неё замирает сердце. Женщины вокруг были одеты по последней парижской моде, привезенной через открытые торговые каналы с ФРГ, а мужчины — в строгих полувоенных костюмах-френчах или безупречных заграничных смокингах. В фойе тихо играл живой квартет, разносился запах дорогого табака, свежего кофе из экспресс-автоматов и французских духов.

— Ого, смотри, Саня, — тихо шепнул Александр Григорьевич жене, кивая на вошедшего в зал высокого мужчину с волевым лицом. — Это же сам Челомей, генеральный конструктор по ракетной технике!

Зрители заняли места в мягких креслах просторного зала. Погас свет, и массивный занавес раздвинулся.

На экране появилось название фильма: «Восьмая планета» (совместное производство киностудии «Мосфильм» и киностудии DEFA, Берлин). Берия, прагматично объединив Германию, не упустил возможность использовать передовую немецкую оптику Carl Zeiss и передовые технологии комбинированных съемок, которыми славились немецкие операторы. В реальной истории этот фильм сняли бы гораздо позже и скромнее, но в этой технократической реальности Госкино получило неограниченный бюджет.

Это была не просто фантастика, это был гимн человеческому разуму и союзу науки двух великих наций. По сюжету, объединенный советско-германский экипаж на гигантском межзвездном корабле «Альбатрос» отправлялся к далекой звездной системе для спасения терпящей бедствие научной экспедиции.

Качество цветной пленки было невероятным. Космические пейзажи, чужие планеты с фиолетовыми небесами и гигантскими кристаллами были воссозданы с пугающей реалистичностью. Немецкие специалисты привезли в Москву новейшие технологии макетных съемок и оптических иллюзий.

Интерьеры космического корабля поражали воображение: мерцающие панели управления, огромные экраны видеосвязи, автоматические двери. Всё выглядело очень функционально, без лишней мистики, как настоящий, детально продуманный завод будущего.

Главную роль советского командира исполнял молодой, статный актер с железным взглядом (на манер молодого Баталова), а его первого помощника — немецкого штурмана — играл популярный актер из Берлина. Скафандры героев, сделанные из блестящего металлизированного материала, выглядели так стильно, что Галочка не могла оторвать глаз от экрана.

В фильме не было идеологических споров о капитализме и социализме. Герои говорили о физике, о долге перед человечеством, об освоении термоядерной энергии и на двух языках (с дубляжем) слаженно управляли сложнейшей техникой.

Когда зажегся свет, зал взорвался громом аплодисментов. Александр Григорьевич сидел под глубоким впечатлением. Как провинциальный управленец, он привык мыслить масштабами своего района, а здесь ему открылся мир, который его страна строила прямо сейчас вместе с европейскими союзниками.

В фойе, у фуршетных столиков с шампанским, Сергей встретил своего коллегу по МГБ. Они коротко переглянулись, обменявшись едва заметными кивками. Пока Александр и Татьяна восторженно обсуждали игру актеров, Сергей слушал, как стоящие рядом ученые-физики вполголоса спорили: «А ведь Челомей прав, такие ионные двигатели, как в фильме, мы сможем запустить на орбиту уже через пару лет, Спецкомитет одобрил финансирование...»

Галочка бережно держала в руках буклет к фильму с автографами актеров, который ей достал всемогущий дядя Серёжа. Её мир за эти два дня — между Ялтой с немецкими туристами и Москвой с космической фантастикой — расширился до невероятных масштабов. Она твердо решила, что по возвращении домой засядет за учебники. Тем более вернувшись, домой из кинотеатра, отцы разговорились о будущем дочери и племянницы.

Идея того, что Галинка уедет из Привольска повидать мир, казалась её отцу Саше чем-то из области фантастики, но полковник Смирнов смотрел на вещи шире. МГИМО Сергей отмёл сразу — в этой реальности ведомство Берии держало дипломатов в ежовых рукавицах, а дипломатическая служба оставалась слишком консервативной, закрытой и полной партийных интриг. Для умной, живой девчонки из провинции, пусть и с дядей-полковником, там было бы душно.

Но СССР стремительно распахивал двери во внешний мир с совершенно другой, сугубо практической стороны. Страна не просто торговала — она строила, проектировала и монтировала.

Лучшим выбором для Галинки стал Московский текстильный институт (МТИ), но со строгим прицелом на факультет технологии и автоматизации машиностроения легкой промышленности.

В 1960 году это было самое передовое и «выездное» направление в гражданском секторе. Лаврентий Павлович лично курировал закупку новейших ткацких станков, красильных линий и автоматики в Италии, Франции и ФРГ. Советские специалисты легпрома месяцами сидели в Милане, Лионе и Мюнхене — сначала на приемке оборудования, а потом на обучении. Более того, СССР начал строить гигантские текстильные комбинаты в Азии и на Ближнем Востоке, и толковые инженеры-технологи со знанием языков ценились на вес золота. Они летали по всему миру, но без дипломатического пафоса — как специалисты, от которых зависел реальный экономический результат.

Галинка и Коля сидели в комнате, увлеченно разглядывая привезенные Сергеем из Петропавловска огромные тихоокеанские раковины, а братья курили у приоткрытого окна просторной кухни.

— Понимаешь, Серега, — Саша негромко постучал пальцем по подоконнику, глядя на огни Кутузовского. — Девчонка бредит морем, заграницами. Журналы какие-то международные из Горького привозит, французские слова учит. Медицинский её не манит. Про МГИМО твоё я и думать боюсь — куда нам, привольским, в это гнездо номенклатурное. Но не ошиваться же ей всю жизнь на нашей швейной фабрике в области?

Сергей улыбнулся, выпуская колечко дыма в прохладный воздух.

— А зря ты швейную фабрику недооцениваешь, Александр Григорич. Только мыслить надо шире. Лаврентий Павлович сейчас легкую промышленность так встряхнул, что наркоматы едва успевают валюту осваивать. Мы в ГДР и Италии сейчас такие контракты подписываем — текстильный мир переворачивается.

Сергей повернулся к брату, и его взгляд стал серьезным, полковничьим, но теплым:

— Пусть Галька поднажмет на немецкий или французский. После окончания школы вези её в Москву, в Текстильный. Поступит на автоматизацию — МГБ её по линии Минвнешторга за один день проверит, анкета у нас чистая, благодаря твоим тракторам и моим приборам. Галька у тебя девка пробивная, умница. Будет твоя дочка по заграничным выставкам и заводам летать чаще, чем наши дипломаты. Из Милана или Парижа тебе приветы слать будет.

Саша удивленно посмотрел на младшего брата, потом перевел взгляд на дверь комнаты, откуда доносился звонкий смех Галинки. В его инженерной голове, привыкшей к масштабам Привольского района, образ дочери, сходящей с трапа самолета где-нибудь во Франции, укладывался с трудом. Но здесь, на Кутузовском проспекте, в этой новой, уверенной и сильной стране Берии, этот образ внезапно показался ему совершенно реальным.

— Инженер-технолог по международным связям… — уважительно пробормотал Саша и улыбнулся. — Ну что ж, Серега. Звучит крепко. Пойду, обрадую Татьяну.

На следующий день, тепло, распрощавшись с Сергеем и его семьей, Смирновы сели на поезд «Москва — Горький» и к вечеру прибыли в свой родной районный городок Привольск.

Александр Григорьевич шел по знакомым улицам и свежим взглядом провинциального руководителя подмечал, как бериевские реформы, начавшиеся наверху, шаг за шагом меняли жизнь здесь, вдали от Москвы. Глубинка в альтернативном 1961 году не нищала, как при реальном Хрущеве с его запретами, а наоборот — наливалась сытой, хозяйственной силой.

Еще три года назад на центральной улице был один унылый госмагазин с пустыми полками. Теперь Смирновы проходили мимо ярких вывесок: «Привольская швейная артель», где в витринах висели крепкие и вполне модные осенние пальто, и кафе-чайная «Кооператор». Из окон кафе пахло свежей выпечкой и жареным мясом — местная пищевая артель закупала излишки у пригородных колхозников. Очередей за хлебом, которые душили реальный 1961 год, здесь не было и в помине.