В конце февраля 1953 года Сталина разбивает инсульт на Ближней даче в Кунцево.

Георгий Маленков (друг и союзник Берии) становится Председателем Совета Министров (официальный глава государства).

Лаврентий Берия совершает главный тактический маневр: он объединяет Министерство внутренних дел (МВД) и Министерство госбезопасности (МГБ) в один супер орган. Он лично возглавляет это новое мега-МВД. Теперь в его руках вся милиция, внешняя разведка, контрразведка, внутренние войска, пограничники и ГУЛАГ.

Никита Хрущев добровольно отказывается от правительственных постов и берет под контроль секретариат ЦК КПСС. Берия и Маленков считают это «аппаратной пенсией» Хрущева, не понимая, что отдают ему контроль над партийными кадрами.

5 марта в 21:50 Сталин умирает.

Берия понимает, что его позиции шатки: номенклатура его боится. Чтобы удержаться, ему нужна народная популярность и экономические успехи. Он развивает бешеную активность, строча одну докладную записку за другой. Маленков послушно подписывает их.

Март: Берия прекращает строительство сталинских строек (заявив, что они угробят экономику) и объявляет масштабную амнистию (освобождено более миллиона человек).

Апрель: Берия закрывает «Дело врачей» и «Мингрельское дело», публично объявив, что обвинения были сфабрикованы, а признания выбивались пытками. Это шок для страны: госбезопасность впервые признает свои преступления. 4 апреля он подписывает секретный приказ №20 о полном запрете физического насилия к арестованным.

Май: Берия занимается национальной политикой и международными делами. Он требует прекратить принудительную русификацию в республиках и предлагает сдать ГДР Западу в обмен на нейтралитет Германии.

Ночная Москва пахла прибитой июньским дождем пылью и цветущей липой. Черный ЗИС-110 Никиты Сергеевича Хрущева мягко шуршал шинами по влажному асфальту Кутузовского проспекта. Никита Сергеевич сидел на заднем сиденье, расстегнув верхнюю пуговицу сорочки. Настроение было приподнятым: час назад на даче у Булганина они окончательно договорились с Жуковым. Маршал обещал дать танкистов, если мингрел попробует взбрыкнуть. «Ну, всё, Лаврентий, отгулял ты своё», — с сытой улыбкой подумал Хрущев, глядя на пролетающие мимо огни фонарей.

В районе Дорогомиловской заставы дорогу неожиданно перекрыл тяжелый грузовик ЗИС-151 с брезентовым тентом. Водитель Хрущева резко ударил по тормозам.

— Что там еще за чертовщина?.. — проворчал Никита Сергеевич, подаваясь вперед.

Двери его лимузина распахнулись одновременно с двух сторон. В салон ворвался холодный ночной воздух и четверо мужчин в глухих синих плащах. Хрущев не успел даже вскрикнуть — чья-то железная рука намертво зажала ему рот, а в бок уперся холодный, пронзительный ствол вороненого «ТТ».

— Ни звука, Никита Сергеевич, — тихо, с легким кавказским акцентом произнес полковник у левого уха. — Лаврентий Павлович ждет.

Через три минуты правительственный ЗИС, развернувшись через двойную сплошную, на бешеной скорости несся в сторону Лубянской площади.

В кабинете Берии на четвертом этаже Лубянки было тихо. Сам Хозяин супер органа сидел не за массивным письменным столом, а в глубоком кожаном кресле у окна. На небольшом столике перед ним стоял немецкий трофейный магнитофон Aeg Tonschreiber — массивный ящик с тяжелыми бобинами коричневой магнитной ленты.

Дверь распахнулась. Двое оперативников почти внесли Хрущева в кабинет. Никита Сергеевич был без галстука, его виски взмокли, а пиджак был слегка порван на плече. Он дышал тяжело, как загнанный кабан, и в его маленьких глазках метался дикий, первобытный страх.

— Лаврентий! Это что за самодурство?! — попытался взять прежний властный тон Хрущев, хватаясь руками за край стола. — Я член Президиума! ЦК тебе этого не простит! Ты что, 37-й год вздумал вернуть, палач мингрельский?!

Берия не шелохнулся. Он даже не посмотрел на Хрущева. Он медленно протянул руку, пухлые пальцы легли на круглую ручку немецкого аппарата.

— Сядь, Никита, — тихо сказал Берия. В его голосе не было злости. Там была глубокая, смертельная усталость человека, который делает скучную, но необходимую работу. — Послушай музыку. Тебе полезно.

Щелкнула тугая клавиша. Бобины медленно закрутились. Из динамика сквозь гулкий шорох и треск статической помехи раздался глуховатый, но абсолютно узнаваемый голос самого Хрущева:

«...Ты, Коля, главное, своих орлов на КПП предупреди. Охрана Кремля под мингрелом ходит, но если Жуков со своими ребятами на брань пойдет, они не пикнут. Главное — Маленкова за шкварник держать, чтоб не слил в последний момент. Лаврентия брать прямо на заседании. Обыскать сразу, а то у этого гада всегда ствол в портфеле...»

Вторым номером на ленте пошел хриплый бас Булганина: «Никита, а если Жуков сдрейфит?»

И снова голос Хрущева: «Георгий-то? Не сдрейфит. Он Берию спинным мозгом ненавидит. Главное, объявить его шпионом сразу, чтоб никто пикнуть не успел...»

Берия нажал на стоп. Магнитофон затих с тонким писком.

В кабинете воцарилась удушающая тишина. Хрущев медленно опустился на стул, словно из него разом выпустили весь воздух. Его лицо из багрового стало землисто-серым. Губы задрожали.

— Откуда?.. — едва слышно прошелестел он.

Берия, наконец, повернул к нему голову. Свет настольной лампы отразился в круглых стеклах его пенсне, превратив глаза в два глухих белых диска.

— Ты думал, Никита, если вы собираетесь на даче у Коли Булганина и пьете там коньяк, то стены вокруг вас не имеют ушей? — Берия встал, заложив руки за спину, и подошел к Хрущеву вплотную. — Ты дурак, Никита. Был дураком при Хозяине, дураком и остался. Ты хотел управлять великой державой? Ты, который расстрельные лимиты по Украине просил увеличить, потому что тебе «врагов народа» мало было?

Берия брезгливо поморщился и постучал пальцем по тяжелому корпусу магнитофона.

— Это — техника, Никита. Прогресс. Наука. А ты всё в заговорщиков играешь, как в девятнадцатом веке. Георгий Константинович Жуков уже полчаса как подписал приказ о вводе Кантемировской дивизии под контроль МВД. Он солдат, Никита. Он служит силе, а не твоим интригам.

Хрущев поднял голову, в его глазах закипали слезы:

— Лаврентий... Пощади. Мы же со Сталиным... Мы же вместе...

— Вот именно, что вместе, — Берия отвернулся к окну, глядя на занимающуюся над Москвой бледную июньскую зарю. — Уведите его. Оформить по первой категории как организатора военно-фашистского заговора. Следствие провести за три дня.

Когда дверь за обмякшим Хрущевым закрылась, Берия снял пенсне, устало потер переносицу и посмотрел на карту на стене. На ней еще оставались старые границы республик.

— Завенягина ко мне, — негромко приказал он в селектор. — И Лебедева из Института точной механики. Пора переписывать чертежи.

В третьем часу ночи маршал Конев вошел в кабинет Берии. Он был в парадном мундире, но без фуражки, лицо бледное, челюсти плотно сжаты. Он ждал ареста. На Лубянке в эту ночь огни горели во всех окнах, а во дворе глухо рокотали моторы крытых грузовиков МВД.

Берия сидел за столом, листая какую-то толстую синюю папку. Когда Конев остановился у порога, Берия поднял голову и мягко улыбнулся.

— Проходите, Иван Степанович. Присаживайтесь. Коньяку?

— Спасибо, Лаврентий Павлович. Я по делу, — сухо ответил Конев, садясь на край стула. — Мои полки в округе подняты по тревоге. Говорят, Хрущев арестован?

— Не арестован, Иван Степанович. Обезврежен, — Берия закрыл папку и пододвинул к Коневу лист бумаги. — Никита Сергеевич хотел поиграть в Бонапарта. Надеялся вашей кровью, кровью честных фронтовиков, расчистить себе дорогу к абсолютной власти. Георгий Константинович Жуков, к сожалению, поддался на эти глупые уговоры. Сейчас он дает показания в соседнем крыле.