Вечером Александр сидел на балконе своей «бериевки», слушая, как из радиоприемника «Звезда» льется тихая мелодия, и смотрел на стоящую внизу «Волгу». Он понимал, что это была лишь первая административная гроза, но теперь он точно знал: Смирновы не отступают перед трудностями ни в небе, ни на земле.

В тот памятный майский вечер 1958 года в доме Смирновых было непривычно людно и торжественно. Поводов для гордости у семьи накопилось сразу два. Во-первых, на тумбочке у окна, сияя свежим лаком и хромированными ручками, высился новенький, пахнущий нагретой канифолью телевизор «Радий» — чудо Горьковского телевизионного завода, которое Александр с огромным трудом, по большой министерской протекции брата Сергея, сумел достать прямо со склада.

Во-вторых, Татьяна, сменив привычный халат санитарки на строгое накрахмаленное платье, только что сдала свой первый серьезный зачет на вечерних курсах Красного Креста. Голова её еще шла кругом от латинских названий костей и мышц, но на душе было празднично.

Маленький Сережка уже спал, а Галинка, аккуратно усадив рядом свою заграничную шагающую куклу, завороженно смотрела на светящийся зеленоватый экран. Вокруг «Радия» собрались и соседи — Егорыч из МТС с супругой. Все ждали чуда. Экран несколько раз моргнул, по нему побежали серые полосы, но Александр, как опытный механик, мягко крутанул ручку настройки, и сквозь легкое шипение из динамика полились чистые, мощные звуки оркестра. На экране, сменяя строгую заставку, появился Большой зал Московской консерватории.

— Передают из Москвы! — шепотом, словно боясь спугнуть звук, произнесла Татьяна, складывая руки на коленях. — Международный конкурс имени Чайковского. Сережа из Москвы писал, что там сейчас весь город на ушах стоит.

На экране появился долговязый, кудрявый американский парень с удивительно открытым, совсем не «капиталистическим» лицом. Он сел за рояль, на мгновение замер, вскинул огромные руки, и по залу поплыли знакомые каждому советскому человеку, но совершенно по-новому окрашенные аккорды Первого концерта Чайковского. Это был Ван Клиберн.

В избе наступила такая тишина, что было слышно, как потрескивает фитиль в лампе. Мужики, привыкшие к рокоту тракторных движков и грохоту рембазы, сидели не шелохнувшись. Егорыч даже забыл поднести к губам приготовленную папиросу.

— Ты гляди, как пальцами перебирает, — не выдержал Александр, подавшись вперед. Как истинный механик, он всегда ценил точность и слаженность движений. — Ни одного лишнего взмаха. Словно машина работает, но живая, с душой. Глянь, Танюш, как он в рояль этот ушел, аж глаза зажмурил.

— Он не играет, Саша, он им дышит, — тихо отозвалась Татьяна. В её глазах, отражавших черно-белое мерцание «Радия», блестели слезы. За эти пятнадцать лет в больнице она видела много человеческой боли, тяжести и серости. И сейчас эта музыка, прилетевшая из далекой Москвы благодаря горьковскому радиозаводу и таланту американского юноши, казалась ей чистым, исцеляющим бальзамом. Ей вдруг подумалось, что мир вокруг стремительно меняется — открываются границы, строятся ледоколы, и люди из разных стран могут вот так, без злобы и страха, просто слушать музыку вместе.

Ван Клиберн играл вдохновенно, его лицо покрылось каплями пота, а длинные пальцы буквально летали по клавишам, извлекая из инструмента то громовые раскаты, то нежнейший, почти шелковый шепот. Когда прозвучал финальный аккорд, зал в Москве буквально взорвался. На экране было видно, как строгие советские профессора, партийные чиновники и простые москвичи плачут, встают с мест и неистово рукоплещут американцу.

— Ну, дают! — Александр восторженно хлопнул себя по колену. — Наш Чайковский, а парень из Техаса, и как выдал! Вот тебе и Холодная война. Правы были в исполкоме — искусство границы стирает.

Галинка тихонько гладила шелковое платье своей куклы, мечтая, что когда-нибудь тоже окажется в этом огромном, залитом светом московском зале. А Александр, посмотрев на сияющую, помолодевшую жену и на новенький, исправно работающий телевизор, подумал, что жизнь их маленькой семьи в Горьковской области делает крутой и очень правильный поворот.

Была среда, 5 ноября 1958 года. За окнами новой «бериевки» кружился первый легкий снежок, смешиваясь с сумерками. В школах как раз вовсю шли осенние каникулы, поэтому Галинка блаженствовала дома. Татьяна сегодня была просто выходная — в больнице ей дали законную передышку между сменами и лекциями. Ну а двухлетнего Сережку все эти учебные и рабочие проблемы пока совершенно не волновали: он мирно возился на ковре в гостиной.

Вся семья с нетерпением ждала с работы мужа и отца. Наконец под окнами раздался гул мотора, отчетливое хлопанье автомобильных дверей и оживленные, звонкие голоса. Галинка первая бросилась открывать входную дверь, из прихожей донеслось удивленное «Ой!» — и на секунду наступила полная тишина.

Татьяна взволнованно выглянула из кухни и всплеснула руками. В коридор, смеясь и отряхивая снег с воротников, завалились московские родственники — да все сразу! На пороге стояли подполковник Сергей Смирнов, его жена Полина и сияющий Колька. Не успели хозяева прийти в себя от такого сюрприза, как у подъезда затормозила исполкомовская машина, и в квартиру поднялся запыхавшийся, но счастливый Александр.

Гости, как и положено москвичам, приехали со своим — привезли дефицитных столичных гостинцев, конфет, невиданных в Привольске деликатесов. Стол мгновенно заполнился явствами. Пожалуй, только маленький Сережка искренне не понимал, отчего вокруг поднялся такой праздничный шум и суета, и лишь хлопал огромными глазами, переводя взгляд с одного гостя на другого.

Сергей, обняв брата за плечи и оглядывая безупречно обставленную новую квартиру с новеньким телевизором «Радий», весело подмигнул:

— Ну что, Александр Григорьевич, давай устраивать повторное новоселье! Прошлый раз я на службе горел, так хоть сейчас отпразднуем как надо!

Приехали москвичи всего на один день. И дело было вовсе не в том, что они куда-то отчаянно торопились. Просто советские дороги в 1958 году — это вам пока еще не скоростные многополосные трассы XXI века. Напряженная, извилистая поездка по маршруту Москва — Горький отнимала целый световой день. И это даром, что у Сергея теперь была уникальная, редкая машина — полноприводная «Победа» М-72, созданная как раз для сурового советского бездорожья и загородных перегонов.

Застолье затянулось далеко за полночь. Братья Смирновы сидели рядышком, пили чай из новых чашек, шутили, вспоминали детство и наперебой рассказывали о своих успехах: один — о космических высотах и порядке в небе, второй — о небывалом урожае и отремонтированных комбайнах в МТС. Жизнь большой семьи шла в гору вместе с огромной страной.

Когда в комнатах, наконец, притихли голоса, а Татьяна с Полиной ушли укладывать припозднившихся детей, братья перебрались на просторную кухню. Александр плотно прикрыл дверь. За окном на пустынное шоссе Привольска падал редкий ноябрьский снег, а на плите тихонько, вполголоса, насвистывал закипающий чайник.

Сергей снял парадный китель, оставшись в простой форменной рубашке с галстуком, устало потер переносицу и опустился на табурет. Александр налил в две новые фарфоровые чашки крепкого заварного чая.

— Ну, рассказывай, подполковник, — негромко произнес Александр, присаживаясь напротив. — Лицо у тебя, Серёжа, хоть и радостное от встречи, а седины на висках прибавилось. Что в Москве слышно? Лаврентий Павлович крепко вожжи держит?

Сергей обхватил ладонями теплую чашку, помолчал, прислушиваясь к шагам в коридоре, и ответил так же тихо, без капли прежнего застольного задора:

— Держит, Саш. Да так крепко, что у некоторых кости трещат. Конев армию реформирует, Меркулов в министерстве гайки затягивает до упора. Нам расслабляться нельзя. Ты думаешь, почему Германия объединилась и нейтральной стала? Американцы зубами скрипят, но сделать ничего не могут — Берия им ясно дал понять, что если сунутся, у нас аргумент на Тюра-Таме наготове. Королёв со своими ребятами чудо сотворил. Спутник — это ведь только первый шаг, Саш. Там такие машины сейчас на стапелях стоят,… дух захватывает.