Осенью шестидесятого вся семья Смирновых паковала чемоданы. Они переезжали на Кутузовский проспект.Новый адрес в один миг менял всё. Кутузовский проспект в этой реальности стремительно превращался в парадный фасад бериевской Москвы — строгий, монументальный, заселенный высшим генералитетом, конструкторами, партийными чиновниками и верхушкой МГБ.

Их новый дом стоял гордо и прочно. Огромные арочные окна, высокие потолки, пахнущие свежим воском дубовые паркеты и просторный коридор, где Коля теперь мог бегать, не боясь зацепить вешалку. Из окна гостиной открывался величественный вид на широкую, залитую огнями магистраль, по которой бесшумно проносились черные правительственные лимузины. Здесь даже воздух казался другим — не подернутым заводской гарью окраин, а чистым, столичным.

Переезд выпал на сухой октябрьский день. Сергей, выкроив несколько часов между закрытыми совещаниями, сам таскал тяжелые узлы с книгами. Полина, расставляя на новенькой просторной кухне фарфоровые чашки, до сих пор не могла поверить в происходящее. Она подходила к окну, смотрела на парадную суету проспекта и тихонько улыбалась: её Сережка, её скромный муж-инженер, вывел их на главную улицу страны.

Больше всех от переезда, как обычно, выиграл Николка. Перейдя этой осенью в третий класс, он мгновенно обнаружил, что новые дворы Кутузовского проспекта — это целый неизведанный мир. Здесь, под сенью монументальных сталинских фасадов, дворовые мальчишки, разгоряченные недавними победами советских олимпийцев в Риме, с утра до вечера устраивали свои «олимпийские игры».

Коля выбегал во двор, на ходу застегивая пальтишко, и сразу попадал в бурлящий котел: на асфальте мелом были расчерчены беговые дорожки, из старых досок сооружен помост для «тяжелой атлетики», а футбольные баталии велись с таким ожесточением, словно каждый из ребят прямо сейчас заменял Льва Яшина на воротах. Николка, чувствуя за спиной невидимую поддержку отца-полковника, с ходу вписался в эту новую, звонкую и гордую жизнь на Кутузовском проспекте. Колея их семейной истории уверенно шла на подъем.

На большой перемене в учительской школы № 12 пахло дорогим парфюмом «Красная Москва», свежим кофе из термоса и едва уловимо — импортным табаком (кто-то из педагогов принёс трофейную сигарету из родительского подарка).

Полина Николаевна сидела у окна, аккуратно проверяя первые стопки тетрадей по литературе пятого «А». Она чувствовала на себе изучающие взгляды. Коллектив здесь был «сытый», снобский, к новеньким присматривались долго.

К её столу неторопливо подошла завуч, Инесса Эдуардовна — дама с безупречной халой на голове и в строгом английском костюме, чей муж руководил одним из управлений Минвнешторга.

— Полина Николаевна, — Инесса Эдуардовна опустила руку с крупным перстнем на край стола. — Я посмотрела личное дело вашего Коли. Он ведь у нас теперь в третьем «Б». Мальчик чудесный, но… в графе «Отец» у вас указано довольно лаконично: «Военнослужащий, полковник». И всё. Ни номера войсковой части, ни ведомства. Нам для отчетности перед РайОНО всё же нужны точные данные. Сами понимаете, район у нас… специфический. У нас в третьем «Б» учится внук замминистра обороны.

Полина спокойно подняла глаза, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. На Шоссе Энтузиастов, в старой 436-й школе, директора устраивала простая бумага из ХОЗУ КГБ. Здесь же, на Кутузовском, все мерились должностями.

Она знала правду, от которой иногда становилось страшно спать по ночам. Её муж уже давно носил погоны полковника, а его реальная должность — замначальника Спецуправления МГБ по охране объектов ядерно-космического комплекса — весила больше, чем посты половины министров. Он лично отвечал за безопасность секретных городов вроде Арзамаса-16, за стартовые столы Байконура, за уран, который плавил первый атомный ледокол. Но вслух этого говорить было нельзя. Никогда. Даже завучу.— Инесса Эдуардовна, — Полина улыбнулась самой вежливой из своих улыбок — той, которой научилась у мужа. — Документы мужа идут по линии Особого отдела. Если РайОНО сделает официальный запрос на Лубянку, им ответят в установленном порядке. Муж — военный лётчик-испытатель, сейчас в длительной служебной командировке по обеспечению… правительственных задач.

Завуч мгновенно изменилась в лице. Слово «Лубянка», произнесенное Полиной мягко, но уверенно, подействовало как холодный душ. Инесса Эдуардовна понимающе кивнула, её снобизм растаял, уступив место профессиональной осторожности:

— О, лётчик-испытатель… Понимаю, Полина Николаевна. Вопросы безопасности. Мы всё устроим, не переживайте, впишем общую формулировку.

В это же время на школьном дворе третьеклассники шумно обсуждали прошедшее лето. Николка стоял в кругу ребят, крепко держась за лямки ранца. Рядом с ним стоял пухлый Стасик, чей отец привозил его в школу на персональной чёрной «Волге» с водителем.

— А мой папа — генерал-майор танковых войск! — хвастался Стасик, демонстрируя одноклассникам настоящую американскую жвачку. — У него на даче настоящий адъютант есть! И нам финский гарнитур привезли! Коль, а твой папа кто? Какая у него машина?— У моего папы нет машины, — честно сказал Николка. — Он летает. Он лётчик. Самый главный. Он сейчас в Америку улетел по секретному заданию.— Ха, лётчик! — прыснул Стасик. — Лётчиков много, они в казармах живут. Мой папа говорит, что авиация сейчас вообще не нужна, всех под сокращение! Мой папа главнее твоего! Мой папа целой дивизией командует!

Николка сжал кулаки, в глазах вскипели слезы обиды за отца. Он ведь точно знал: его папа — самый лучший, самый сильный, он летает выше всех и защищает страну. Он не знал, что прямо сейчас его «папа-лётчик» сидит в закрытом бункере под Свердловском или на Байконуре, и от одного его росчерка пера зависит, пустят ли генерала-танкиста (отца Стасика) на порог секретного полигона.

Полина, наблюдавшая за сценой из окна учительской, тихо вздохнула. Ей предстояло научить сына жить в этом мире скрытой силы, где истинная власть никогда не хвастается вслух, а самые важные люди страны носят самые скромные формулировки в школьных анкетах.

Двор дома на Кутузовском проспекте тонул в густых октябрьских сумерках. Мелкий холодный дождь со снегом стучал по асфальту. Черная ГАЗ-21 «Волга» с оленем на капоте стояла у подъезда, мягко урча двигателем. Полина сидела за рулем, крепко сжав пальцами тонкий пластиковый обод. Она сама перегнала машину из гаража — шофер Сергея был занят сбором спецдокументов на Лубянке. Пассажиры проезжавших мимо «троллейбусов» удивленно прижимались к окнам: увидеть женщину, да еще так уверенно управляющую дефицитной «Волгой», в 1960 году было чудом.

Дверь подъезда распахнулась. Сергей вышел быстро, на ходу застегивая тяжелое суконное пальто. Лица на нем не было — серое, осунувшееся, глаза превратились в узкие щели. Он нес небольшой кожаный саквояж. За ним тенью следовал адъютант в форме КГБ.

Сергей сел на переднее пассажирское сиденье. В салон ворвался запах мокрой шерсти и ледяного ветра.

— На аэродром, Поленька. Во Внуково-2. Нас уже ждут, — его голос звучал глухо, надтреснуто. Таким Полина не видела его со времен войны.Полина плавно выжала сцепление, включила передачу. «Волга» мягко тронулась с места, выезжая на правительственную трассу Кутузовского проспекта. В салоне повисла тяжелая тишина.

— Что случилось, Сережа? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от залитого дождем лобового стекла. Щетки «дворников» ритмично скрипели. — Тебя не было всего три дня. Николка ждал, что ты в выходные с ним на стадион пойдешь,…

Сергей повернул к ней голову. Он посмотрел на жену — красивую, сильную, уверенно ведущую тяжелую машину среди вечернего московского потока. На секунду его лицо расслабилось, но тут же снова окаменело.

— В Тюра-Там беда, Поля, — тихо, почти одними губами произнес он. — Грандиозная беда. Ракеты больше нет. И людей… многих людей больше нет. Митрофан Иванович… погиб.

Полина едва не упустила руль. Митрофан Иванович Неделин. Маршал артиллерии. Главком. Человек, который еще месяц назад на закрытом приеме шутил и жал Сергею руку. Живой бог советской оборонки.