— Как погиб?.. — прошептала она.

— Госкомиссия вылетает спецрейсом через час.. Я должен лететь с ними. Мое ведомство отвечало за контур безопасности периметра… Поля, там ад. Мне нужно разобраться, диверсия это или наше проклятое «давай-давай к годовщине Октября». Если диверсия — полетят головы. Если халатность — полетят еще быстрее.

Они пролетали мимо сияющих витрин центра, уходя на Киевское шоссе. Полина прибавила газу. Машина шла ровно. Она понимала: сейчас не время для слез и расспросов. Ее муж — щит этой огромной, рвущейся в космос и создающей ядерную бомбу империи. И когда этот щит трещит, он должен быть там.

— Сколько тебя не будет? — спросила она, сдерживая дрожь в голосе.

— Не знаю. Неделю, две, месяц. Пока всё не раскопаем.

«Волга» свернула к закрытому правительственному терминалу Внуково-2. У шлагбаума стояли автоматчики в глухих плащах. Увидев номера машины Сергея и его удостоверение, они мгновенно взяли под козырек, даже не взглянув на женщину за рулем.

Машина остановилась у самого трапа военно-транспортного «Ил-18», у которого уже суетились военные и люди в штатском. Сергей повернулся к Полине, перехватил ее руку, горячую от напряжения.

— Николке скажи… скажи, что папа-лётчик улетел испытывать новый самолет. Далеко. В степь. Поняла?

— Поняла, Сережа. Иди. Я справлюсь. И с Николкой, и с машиной, и с их Кутузовским.

Он крепко поцеловал ее в губы, пропахшие домашним чаем, схватил саквояж и вышел в ревущую турбинами темноту.

Полина осталась одна в пустом салоне «Волги». Она смотрела, как муж поднимается по трапу, как закрывается тяжелый люк самолета. Затем перевела взгляд на зеркало заднего вида, поправила выбившуюся прядь волос, решительно переключила скорость и развернула тяжелую машину обратно, в сторону Москвы. Ей нужно было возвращаться на Кутузовский. Завтра утром ей снова идти в двенадцатую школу — учить детей генералов и министров, пока ее собственный муж разгребает пепел самой страшной космической катастрофы века.

Утро конца октября 1960 года выдалось сырым и хмурым. Москва куталась в сизый туман, пахнущий свежей известью новостроек и каменноугольным дымом ТЭЦ.

Полина прогревала мотор у подъезда монументального серого дома № 26 по Кутузовскому проспекту. Чёрная ГАЗ-21 «Волга» второго выпуска — с хромированной «акульей пастью» решётки радиатора и стремительным силуэтом оленя на капоте — мягко вибрировала. Для 1960 года женщина за рулём личного автомобиля была явлением почти скандальным, а уж за рулём «Волги» — абсолютным вызовом. Обыватели оборачивались, а постовые милиционеры в сине-серых шинелях удивлённо провожали её взглядами, готовые вскинуть руку к козырьку.

— Мам, а мы быстро доедем? — Николка завозился на переднем диване, поправляя немецкий портфель из толстой свиной кожи. Этот портфель отец привез из той своей поездки в Германию.

На нём была обязательная для мальчиков третьеклассников школьная форма образца 1954 года: серая полушерстяная гимнастёрка со стоячим воротничком, подпоясанная широким ремнём с массивной латунной пряжкой, на которой была выштампована буква «Ш». Брюки со стрелками аккуратно заправлялись в начищенные чёрные ботинки, а на голове красовалась серая фуражка с лаковым козырьком и эмблемой. Из-под воротника гимнастёрки выглядывал белоснежный подворотничок, который Полина лично пришивала вчера вечером, стараясь унять дрожь в пальцах после новостей из Тюра-Тама.

— Быстро, Коля. Главное, сиди спокойно, — Полина уверенно выжала тугую педаль сцепления и переключила рычаг на рулевой колонке.

«Волга» плавно тронулась, выезжая на широкое полотно Кутузовского проспекта. В этот утренний час проспект выглядел торжественно и строго. Позади осталась величественная арка гостиницы «Украина», уходившая шпилем в низкие тучи. Справа и слева тянулись бесконечные фасады сталинских девятиэтажек, облицованных светлым ленинградским кирпичом и гранитом, с эркерами и лепными карнизами. По асфальту, шурша шинами, цепочкой тянулись троллейбусы МТБ-82М — зелёно-жёлтые «коробки», набитые людьми, и редкие легковые машины: юркие «Москвичи-407», пузатые «Победы» и строгие правительственные «ЗИСы».

Полина повернула направо, срезая путь через Большой Дорогомиловский переулок в сторону Студенческой улицы. Пейзаж мгновенно изменился. Парадная Москва Кутузовского проспекта уступила место огромной строительной площадке Дорогомилова. Здесь вовсю шла реконструкция. «Волга» осторожно лавировала между глубокими лужами и кучами песка. По левую сторону высились глухие деревянные заборы, за которыми глухо ухали копры, вбивая сваи под будущие блочные дома. По правую — сиротливо доживали свои последние дни старые двухэтажные деревянные дома дореволюционной постройки, с покосившимися сараями и голыми тополями во дворах. Рабочие в брезентовых штормовках и кепках, дымя сигаретами «Прима», удивлённо замирали, провожая глазами блестящую чёрную машину и красивую, сосредоточенную женщину в элегантном фетровом берете за её рулём.

Наконец, машина выехала к трёхэтажному, монументальному зданию школы № 12. Архитектура сталинского неоклассицизма — с массивными полуколоннами на фасаде и широким крыльцом — резко контрастировала с окружающим строительным хаосом. Перед входом уже бурлил предвечерний школьный улей.

Девочки в строго уставных коричневых платьях с чёрными шерстяными фартуками (белые надевали только по праздникам) и гладко зачёсанными косичками с тёмными бантами прыгали через скакалки. Мальчишки в серых фуражках сбивались в стайки, бурно обсуждая вкладыши и новые марки. На крыльце стояли учителя — женщины строгой, довоенной ещё выправки в глухих тёмных жакетах с накрахмаленными воротничками, с волосами, уложенными в аккуратные корзиночки или тяжёлые узлы на затылке. Они держали в руках классные журналы в коленкоровых переплётах и внимательно следили за порядком.

Полина плавно притерла «Волгу» прямо к тротуару у школьных ворот, заняв то самое место, где обычно парковалась министерская машина.

В этот момент к школе как раз подкатила большая номенклатурная чёрная «ГАЗ-12 ЗИМ» со шторками на задних окнах. Из неё вальяжно вышел отец Антошкиного одноклассника — генерал-майор танковых войск Ставров. Он был при полном параде: в суконной шинели с красными генеральскими лампасами и золотыми погонами. Следом за ним, надутый от гордости, семенил пухлый Стасик, у которого на плечах висел заграничный, невиданный в Москве кожаный ранец с яркими картинками.

Генерал Ставров, привыкший, что перед его ведомственным «ЗИМом» все расступаются, недовольно нахмурился, глядя на преградившую путь «Волгу». Но когда дверца машины открылась, и с водительского места вышла Полина Николаевна — в изящных туфлях-лодочках, безупречном демисезонном пальто и с лёгкой, спокойной улыбкой на лице — генерал буквально застыл на месте. Его рука, занесённая, чтобы поправить фуражку с золотым шитьём, так и повисла в воздухе. Его водитель-солдат и вовсе открыл рот от изумления.

Стасик Ставров рядом с отцом тоже вытаращил глаза, растеряв всю свою спесь. Он-то думал, что Коля из бедной семьи, раз у его папы нет «персоналки», а тут Николка преспокойно вылезает с переднего сиденья личной, сверкающей хромом «Волги», которую в Москве обычный человек не мог купить даже по тройной очереди.

— Доброе утро, Виталий Петрович, — Полина захлопнула тяжёлую дверь машины, и та отозвалась глухим, дорогим стуком. Она ласково погладила Николку по плечу. — Да, Сергей сейчас на очередных испытаниях… на юге. Сами понимаете, государственные задачи, техника безопасности. Приходится самой справляться. Коля, беги в класс, звонок скоро.

Николка, сияя от гордости за маму и машину, весело козырнул фуражкой опешившему Стасику и побежал по ступенькам школы.

Генерал Ставров проводил мальчика взглядом, а затем снова посмотрел на Полину. В его глазах прежнее пренебрежение сменилось глубоким, почти суеверным уважением. Он, как старый служака, прекрасно знал: в СССР 1960 года обычным подполковникам-лётчикам «Волги» вне очереди не дают, и их жёны не разговаривают со столь ледяным, министерским спокойствием. За этой скромной формулировкой «испытатель на юге» скрывалось что-то такое, от чего даже у генерал-майора танковых войск пробежал мороз по коже.