Папа и мама заказывают кавказский шашлык из свежей баранины (кооператоры покупают мясо у местных зажиточных татар-единоличников) и по бокалу прохладного сухого вина «Инкерман».

Галочке и Сереже приносят запеченную рыбу и главное чудо — настоящее мороженое-пломбир в металлических креманках, посыпанное тертым шоколадом и настоящими орехами, а не суррогатом.

Вокруг нет очередей и ругани. Всё чинно, сыто, по-взрослому. Александр расплачивается новыми хрустящими рублями (старыми сталинскими, но недевальвированными, тяжелыми деньгами). Официант вежливо благодарит и сдает сдачу до копейки.

Вечером, когда спадает жара, Смирновы выходят на променад. Набережная Ялты залита неоновым светом. Вдоль нее неспешно прогуливаются отдыхающие: мужчины в легких светлых костюмах, женщины в шелковых платьях. На каменистом молу пришвартован белоснежный двухпалубный теплоход, катающий туристов.

Сереже покупают сладкую вату и заводную артельную машинку. Галочка уговаривает отца зайти в артельную сувенирную лавку, где ей покупают импортную чешскую бижутерию и модный соломенный токи-шляпку.

Татьяна идет под руку с Александром Григорьевичем. Она чувствует себя абсолютно счастливой и защищенной. Впереди — понятная, стабильная и сытая жизнь. На экраны кинотеатров как раз выходит новый фильм без лишней партийной пропаганды, а завтра они планируют всей семьей поехать на экскурсию в Ливадийский дворец. Порядок в стране железный, рубль крепкий, а море — теплое и ласковое.

Вечерняя набережная Ялты сияла огнями. Возле причала, где покачивался белоснежный теплоход, Галочка вдруг затормозила. Папа с мамой и маленьким Серёжей ушли чуть вперед, а она осталась стоять, завороженная доносившейся чужой, гортанной и невероятно певучей речью.

Это были они. Настоящие иностранцы.

При Хрущёве в реальной истории приезд капиталистических туристов был редким, строго контролируемым событием, а сами они казались советским людям пришельцами из космоса. В бериевском 1961 году, после масштабной геополитической сделки и объединения Германии, немецкие туристы на советском юге стали привычной, но всё ещё безумно притягательной деталью.

Группа из четырех человек — двое мужчин и две женщины — громко смеялись, обсуждая меню прибрежного кафе. Галочка во все глаза разглядывала их:

На немках не было тяжеловесного шелка или крепдешина. Они были одеты в легкие, струящиеся хлопковые платья сочных, невиданных в СССР лимонных и бирюзовых оттенков. На ногах — тончайшие кожаные босоножки на плоской подошве.

Когда одна из немок взмахнула рукой, поправляя короткую, идеальную стрижку «под эльфа», до Галочки донесся тонкий шлейф парфюма — не густой советский «Красный мак», а что-то цитрусово-свежее, пахнущее заграничной весной.

Один из немцев, мужчина средних лет в безупречных белых шортах и легкой рубашке-поло, держал в руках чудо техники — компактную 8-миллиметровую кинокамеру Beaulieu. Он легко и непринужденно присел на корточки, ловя в объектив закатное крымское солнце.

Заметив застывшую советскую девочку в соломенной шляпке, немка приветливо улыбнулась и произнесла: «Guten Tag!»

Галочка вспыхнула до корней волос. В школе её учили немецкому, но от страха и восторга все слова вылетели из головы. Она лишь робко кивнула и выдавила: «Гутен таг…»

Немка доброжелательно рассмеялась, достала из маленькой плетеной сумочки глянцевую, пахнущую типографской краской открытку с видом Мюнхена и протянула её Галочке. На обороте красивым почерком было написано какое-то пожелание. Галочка бережно прижала открытку к груди, чувствуя, как внутри зарождается мечта — обязательно выучить этот язык и когда-нибудь самой увидеть этот чистый, сияющий мир.

В девять вечера, когда темнота окончательно укрыла Мисхор, Смирновы отправились в летний кинотеатр пансионата. Это была открытая площадка, окруженная высокими, уходящими в звездное небо кипарисами. Воздух здесь был прохладным, напоенным ароматом хвои и морской соли.

Александр Григорьевич купил четыре билета в кассе — билеты стоили сущие копейки, новые деньги были в ходу всего пару лет, но их покупательская способность была непоколебима. Семья заняла места на гладких деревянных скамьях. Зрительный зал под открытым небом был полон: инженеры, партийные работники, офицеры флота. Стрекотали цикады, где-то на задних рядах тихонько смеялись. Серёжа, уставший за день, сразу уютно устроился на коленях у мамы Татьяны.

В бериевском СССР кинематограф развивался без хрущевской «оттепельной» рефлексии (вроде сложных драм вроде «Летят журавли»), но и без сталинского тяжелого пафоса. Берия, как прагматик, требовал от Министерства культуры двух вещей: зрелищности и отвлечения граждан от политики.

Экран вспыхнул. После короткого киножурнала «Новости дня» (где без лишней идеологии показали сборку новых легковых автомобилей «ГАЗ-21» на конвейере и визит советской делегации в Вену) началась главная картина.

В этот вечер крутили «Человек-амфибия» (в реальной истории фильм вышел чуть позже, но при эффективном финансировании Госкино сняло его быстрее).

Экран затопила невероятная, невиданная для советского зрителя экзотика.

Сказочные подводные съемки, неоновые рыбы, лазурная вода (снимали тут же, в Крыму, но с привлечением немецких подводных камер).

Фантастически красивый Владимир Коренев в роли Ихтиандра и юная Анастасия Вертинская. На Галочку её платье с пышной юбкой произвело не меньшее впечатление, чем наряд немецкой туристки на набережной.

В фильме не было ни слова о коммунизме, съездах партии или перевыполнении плана. Это была чистая, пронзительная история любви, упакованная в яркую, почти западную приключенческую обертку.

Когда с экрана зазвучала зажигательная песня «Эй, моряк, ты слишком долго плавал…», Александр Григорьевич мягко улыбнулся и переглянулся с женой. Татьяна тихо вздохнула от избытка чувств. Даже маленький Серёжа приоткрыл глаза, завороженный светящимся подводным миром.

Когда сеанс закончился, и зажглись фонари, зрители расходились молча и благоговейно. Смирновы шли по темной кипарисовой аллее обратно к корпусу. Александр Григорьевич нес уснувшего сына на руках. Крымская ночь была теплой, в кармане папиного пиджака лежали крепкие рубли, у Галочки в руках была открытка из далекого Мюнхена, а впереди у них было ещё целых десять дней этого бесконечного, спокойного и сытого лета.

Утро следующего дня началось для Смирновых с яркого крымского солнца и предвкушения большой экскурсии в Севастополь. Александр Григорьевич ещё с вечера записал всю семью в экскурсионном бюро пансионата, пообещав Серёже показать настоящие боевые корабли Черноморского флота.

В 9:00 к главным воротам пансионата бесшумно подкатил экскурсионный лайнер, и толпа отдыхающих восхищенно выдохнула. Александр Григорьевич, как управленец, сразу оценил технику.

В реальной истории автобусный сектор СССР сидел на голодном пайке, а междугородный «ЗИЛ-127» быстро сняли с производства. Но в мире Берии, где объединенная нейтральная Германия стала ключевым технологическим партнером СССР, автопром совершил качественный рывок. На дорогах Союза появился «ЗИЛ-130-Люкс» (в обиходе — «ЗИЛ-Грумбах»), разработанный совместно инженерами Завода имени Лихачёва и специалистами из восточногерманского КМД (бывший завод Horch/Audi в Цвиккау).

Это был футуристический вагон с кузовом из полированного алюминия и огромными гнутыми панорамными окнами, заходившими прямо на крышу. Передняя радиаторная решетка щеголяла обилием хрома, а посредине красовалась обновленная эмблема «ЗИЛ» со стилизованными крыльями.

Салон поразил Татьяну чистотой и комфортом. Никакого запаха бензина и гари. Вместо дерматиновых лавок — раздельные анатомические кресла с высокой спинкой, обитые мягким велюром. Над каждым сиденьем располагался индивидуальный плафон освещения и регулируемый раструб вентиляции.

Когда автобус тронулся, шестилетний Серёжа даже не понял этого — мощный немецкий дизельный двигатель сзади лишь мягко и сыто урчал. Благодаря прогрессивной пневматической подвеске, огромный лайнер буквально плыл по серпантинам Южнобережного шоссе. Водитель в аккуратной форменной фуражке легко крутил руль с гидроусилителем, а из динамиков над головами пассажиров приятный голос гида уже рассказывал историю проезжаемых мест.