Машина миновала строящиеся корпуса институтов, выскочила к Москве-реке и плавно пошла по широкому, величественному Кутузовскому проспекту.
Галинка едва успевала крутить головой. Из окна лимузина проспект казался монументальным каньоном из серого и розового гранита. Огромные триумфальные арки сталинских фасадов, залитые солнцем витрины гастрономов и книжных магазинов, бесконечный поток новеньких советских автомобилей и троллейбусов. На тротуарах спешили по делам нарядные москвичи — мужчины в легких летних пиджаках, женщины в ярких платьях из того самого советского текстиля нового образца, который Гале вскоре предстояло автоматизировать.
«Чайка» мягко притормозила у высокого парадного подъезда с массивными дубовыми дверями. Сергей повернулся к притихшей от восторга племяннице и подмигнул:
— Ну, вот и приехали, Галя. Это твой новый дом на ближайший месяц. Отдыхай, готовься. А завтра я лично отвезу твои документы в приемную комиссию. Смирновы на полпути не останавливаются.
В конце июля в аудиториях Московского текстильного института стояла удушливая, предгрозовая жара. Высокие окна, выходящие во внутренний двор, были распахнуты настежь, но это не спасало от духоты. В коридорах толпились бледные, измученные абитуриенты, судорожно листая конспекты. Но Галина Смирнова держалась стойко. Это был её последний, решающий экзамен — профильное собеседование по иностранному языку с основами специальности на факультете автоматизации легкой промышленности.
Отец, Саша, не смог дождаться этого финала. В Привольске полным ходом разворачивалась подготовка к сложнейшей уборочной кампании, районное сельхозуправление обрывало телефон, и Смирнов старший, крепко поцеловав дочь на прощание, улетел обратно в Горький два дня назад. За её спиной в Москве оставался только дядя Сергей, но на экзамен полковник МГБ, разумеется, прийти не мог — здесь Галя была один на один со своей судьбой.
— Смирнова Галина Александровна, оборонный поток, обойдите к первому столу, — сухо провозгласила секретарь комиссии.
Галя выдохнула, поправила воротничок легкого ситцевого платья и вошла в прохладную, пахнущую старым паркетом и чернилами аудиторию. За столом сидели трое: строгая пожилая женщина-профессор в роговых очках и двое солидных мужчин-технарей, присланных в комиссию из Министерства внешторга. На столе перед ними лежал Галин билет и выданный для перевода незнакомый текст.
— Итак, голубушка, — профессор благожелательно улыбнулась, взглянув на чистую анкету отличницы из Горьковской области. — У вас в билете перевод технического описания челночного механизма с немецкого. И дополнительное задание по автоматизации. Пожалуйста, без подготовки, с листа.
Галя взглянула на сложный текст, изобилующий зубодробительными терминами. Любая другая девчонка из провинции споткнулась бы на первом же слове. Но перед глазами Гали мгновенно всплыли те самые тяжелые страницы журналов из Лейпцига, которые дядя Сережа присылал ей в Привольск. Она видела эти схемы, она знала эти слова, ведь она заучивала их до полуночи под тиканье ходиков в своей комнате.
Девушка глубоко вздохнула и начала читать — уверенно, с безупречным, чистым произношением, без малейшего уральского оканья:
— «Die automatische Steuerung des Schützenwechsels erfolgt durch ein elektro-magnetisches System...» Автоматическое управление сменой челнока осуществляется посредством электромагнитной системы, синхронизированной с главным валом станка через фазовый распределитель.
Один из министерских экзаменаторов, до этого скучающе листавший ведомость, резко поднял голову. Профессор в очках удивленно приподняла брови.
— Продолжайте, продолжайте, Смирнова, — подался вперед второй мужчина.
Галя вела перевод плавно, словно читала раскрытую книгу на русском. Она не просто переводила слова — её инженерная мысль, воспитанная отцом-механиком, понимала саму суть работы узлов. Когда текст закончился, в аудитории на секунду повисла тишина.
— Послушайте, милая, — профессор сняла очки, потрясенно глядя на абитуриентку. — Откуда у вас, у девочки из районной школы, такое знание специальной терминологии Германии? Вы свободно оперируете понятиями «Drehzahlregelung» и «Fadenspannung». Это уровень как минимум третьего курса!
— Мне дядя присылал каталоги выставок из Лейпцига, — скромно ответила Галя, хотя щеки её горели румянцем. — Я разбирала схемы автоматики заводов «Textima».
Экзаменаторы переглянулись. Представитель Минвнешторга взял ручку и размашисто вывел на экзаменационном листе жирную пятерку.
— Вопросов больше нет, — весомо произнес он, глядя на профессора. — Товарищ Смирнова, вы не просто перевели текст. Вы понимаете автоматику. Такие кадры нам для приемки оборудования в Милане и Карл-Маркс-Штадте позарез нужны. Поздравляю.
Когда через два часа Галя вышла на залитое солнцем крыльцо института, на доске объявлений уже вывешивали предварительные списки. Напротив её фамилии стояла четкая, победная отметка: «Зачислена. Спецпоток».
У ворот института, прислонившись к крылу черной ведомственной «Победы», её ждал дядя Сергей. Полковник МГБ издалека увидел сияющее лицо племянницы. Он отбросил сигарету, широко улыбнулся и, когда Галя подбежала к нему, крепко обнял её:
— Ну что, студентка Смирнова? Отработала на отлично?
— На отлично, дядя Сережа! Приняли! На спецпоток! — Галя едва не плакала от счастья.
— Я и не сомневался, — Сергей Григорьевич ласково потрепал её по плечу и открыл дверцу машины. — Поехали на Кутузовский. Полина уже пироги печет, а Колька клюшкой салют обещал устроить. Вечером дадим Сашке шифрограмму в Привольск — пусть район гуляет. Смирновы вышли на международный уровень.
Машина плавно тронулась, увозя будущую хозяйку текстильной автоматики империи в её новую, взрослую столичную жизнь.
Начало сентября встретило Москву звонкой, прозрачной прохладой. Для Галины Смирновой новая жизнь началась со скрипа тяжелых дверей студенческого общежития Московского текстильного института на Мытной улице.
Заселение напоминало бурлящий, интернациональный муравейник. В узких коридорах пахло свежей известью, мастикой для паркета и дешевым девичьим одеколоном «Красная Москва». Мимо Гали коменданты таскали свернутые матрасы, а девчонки-первокурсницы из Иваново, Костромы и Ташкента со смехом делили тумбочки. Галя получила койку у окна в комнате на троих. На железной сетке кровати аккуратно легла выданная кастеляншей казенная простыня со штампом «МТИ», а на подоконнике Галя сразу обустроила свое главное богатство — стопку немецких технических словарей. Дядя Сергей предлагал племяннице остаться жить у них на Кутузовском проспекте, но Галя твердо отказалась: «Смирновы трудностей не боятся, дядя Сережа. Буду как все, со своим курсом».
А через день она впервые вошла в главную лекционную аудиторию института.
Это был огромный амфитеатр с круто уходящими вверх рядами дубовых парт, потемневших от времени и исписанных поколениями студентов формулами. Воздух здесь был особый, академический — пахло мелом, чернилами и библиотечной пылью. Галя села на третий ряд, поближе к массивной кафедре. Вокруг шумел её «спецпоток» — будущие инженеры-автоматчики. На огромной доске профессор по высшей математике уже выводил мелом первые интегральные уравнения, и Галя, затаив дыхание, открыла чистую общую тетрадь. Она смотрела на преподавателя и понимала: именно здесь начинается её прямая дорога к тем самым выставкам в Лейпциге и автоматическим линиям в Милане.
Ирония судьбы и упрямая логика времени заключались в том, что ровно в этот же самый час, первого сентября, на другом конце страны происходило событие не меньшего масштаба.
Там, в Привольске Горьковской области, над затихшей после летней страды Волгой плыл точно такой же прозрачный сентябрьский воздух. Но вместо огромного каменного амфитеатра московского вуза здесь была скромная двухэтажная районная школа, утопающая в багряных кустах рябины.
Семилетний) Серёжка Смирнов впервые в жизни шёл в первый класс.
