Мао Цзэдун в ярости от «предательства» Берии, который отдал Германию капиталистам и заставляет КНР платить за каждую гайку. Китай начинает отдаляться от СССР гораздо раньше, чем в реальной истории, обвиняя Москву в «правом ревизионизме». Берию это не волнует: он перенаправляет ресурсы на внутренний рынок.

К концу 1955 года СССР представляет собой удивительный гибрид. С одной стороны — это жесткая, почти сингапурского типа полицейская диктатура, где Лубянка мгновенно давит любое политическое инакомыслие, а партийная номенклатура загнана под лавку. С другой стороны — это сытая, строящаяся страна.

В городах миллионы людей празднуют новоселье в комфортных «бериевках», обставляя их мебелью от процветающих артелей. На столах у советских граждан впервые за долгие годы есть в достатке мясо, китайский рис и свежие овощи. Полки магазинов заполнились потребительскими товарами. Авторитет Берии среди простого населения, несмотря на его мрачное прошлое, становится непререкаемым — его воспринимают как вождя, который наконец-то повернулся лицом к человеку.

Июльский Привольск жил неторопливым, дремотным ритмом, какой бывает только в провинциальных райцентрах. Облик города в 1955 году мало зависел от того, чьи портреты сменяли друг друга в московских кабинетах, — история двигалась здесь своим, куда более медленным шагом.

Городские улицы казались непривычно просторными и тихими. Автомобильной техники на дорогах почти не было: редкий грузовой ЗИС с деревянными бортами, поднимающий тучу пыли, да фаэтоны -«козлики» районного начальства. Главным хозяином привольских дорог оставался рейсовый городской автобус ЗИС-155 — пузатый, крашенный в красно-белые полосы, он натужно ревел на подъемах и пах бензином так густо, что этот запах намертво въедался в одежду пассажиров. Лошадиные подводы, груженные бидонами с молоком или дровами, все еще вольготно делили мостовую с редкими машинами.

Люди на улицах выглядели строго и просто, совсем не так, как в цветные и раскрепощенные семидесятые или восьмидесятые. Мужчины, даже в тридцатиградусную жару, почти поголовно носили тяжелые суконные кепки, застегнутые на все пуговицы хлопчатобумажные рубахи-косоворотки или парусиновые пиджаки, а на ногах — начищенные сапоги или парусиновые туфли, густо натертые зубным порошком для белизны. Женщины ходили в строгих ситцевых платьях «в цветочек» с широкими плечами по моде прошлых лет и обязательно в косынках или белых носочках с сандалиями. Никаких джинсов, ярких синтетических маек или коротких юбок — скромность и практичность правил бал.

Центром притяжения привольцев был городской сквер у кинотеатра «Родина» — типового здания с белыми колоннами и фанерной, крашенной от руки афишей фильма «Верные друзья». Перед входом шумел главный городской аттракцион — круглый бетонный фонтан, украшенный слегка облупившимися фигурами чугунных карасей, из пастей которых лениво била прохладная вода. Около него всегда дежурили мальчишки, пытаясь поймать брызги ладонями.

Чуть поодаль, под тенью вековых тополей, стоял приземистый деревянный ларек, выкрашенный зеленой краской. Вокруг него с утра до вечера вилась густая разношерстная очередь, в которой мирно соседствовали и взрослые, и дети. Удивительная примета тех лет: и пиво, и лимонад здесь продавали в одно-единственное окошко. Мужики в засаленных пиджаках после смены чинно ждали свои тяжелые стеклянные кружки с густой пеной «Жигулевского», а шмыгающая носами детвора, сжимая в кулаках бережно сохраненные копейки, тянулась за шипучим «Ситро» или «Дюшесом». Продавщица в белом накрахмаленном переднике ловко мыла стеклянную тару на механическом шприце-омывателе, и этот звон стекла перекликался со смехом у фонтана.

Были у лета 1955 года и другие, безошибочные приметы времени:

Мужчины толпились у деревянных щитов, где под стеклом были наклеены свежие выпуски «Правды» и «Горьковской коммуны», вычитывая новости о снижении цен и сокращении армии.

На окраинных улицах Привольска асфальт уступал место широким дощатым настилам, которые глухо и уютно стучали под каблуками прохожих.

Из мощного рупора-репродуктора, закрепленного на столбе у исполкома, на всю площадь разносились бодрые марши, сменявшиеся лекциями о международном положении и песнями Клавдии Шульженко.

Именно в эту неспешную, пахнущую пылью, тополиным пухом и солодовым пивом атмосферу и окунулся Сергей со своей семьей, приехав, в гости к старшему брату. Город жил мирно, трудно, но с каждым днем все тверже веря, что самое страшное в истории страны осталось позади.

Отпуск пролетел как один день. Александр, гордый своим новым статусом старшего механика, до последнего рвался проводить брата на вокзал на служебном тяжелом мотоцикле М-72 с коляской. Густой дизельный запах МТС, казалось, намертво въелся в эту тяжелую зеленую машину. Но Сергей, проявив аппаратную хватку, договорился с местным привольским исполкомом, и братьям выделили районный «ГАЗ-67». Доехали с комфортом, как и положено городскому начальству, пусть и по разбитой проселочной дороге.

Провожать на вокзал не поехала только Татьяна — куда ей было трястись по ухабам в её положении. Обнялись у калитки, Галинка помахала Кольке на прощание сочной веткой смородины, а дальше — душный вагон пригородной электрички, стук колес и Горький.

Едва Смирновы переступили порог своей новой квартиры, даже не успев снять пыльные туфли и разобрать чемоданы с деревенскими гостинцами, в прихожей оглушительно затрезвонил телефон. Аппарат, установленный Сергею как инструктору райисполкома, стоял на маленьком деревянном столике и казался символом его новой, беспокойной жизни.

Сергей снял трубку. Из мембраны донесся сухой, не терпящий возражений голос дежурного:

— Товарищ Смирнов? Немедленно в горисполком. Срочный сбор. Совещание проводит лично председатель Горьковского горисполкома Алексей Дмитриевич Проскурин. Быть без опозданий.

Полина лишь всплеснула руками, а Колька разочарованно вздохнул — отпуск кончился, едва начавшись. Сергей спешно переоделся в отглаженный серый костюм и уже через двадцать минут входил в массивное здание горисполкома.

В зале заседаний было накурено и напряжено. За длинным столом сидели руководители районов, начальники милиции и отделов снабжения. Председатель исполкома, Алексей Дмитриевич Проскурин, суровый хозяйственник, прошедший суровую школу военных лет, стоял у карты города. Новые указы Лаврентия Берии из Москвы рушили старые партийные догмы, требуя от советской власти небывалой гибкости.

— Товарищи, ситуация экстренная, — Проскурин постучал карандашом по столу, призывая к тишине. — Подписан указ о новой, расширенной амнистии. На этот раз Лаврентий Павлович освобождает тех, кто проходил по легким указам, мелким хозяйственным статьям и «бытовикам». И именно в Горький, как в крупнейший промышленный узел, возвращается огромный поток бывших заключенных.

В зале загудели. Все помнили тяжелое лето пятьдесят третьего, когда первая волна амнистии ударила по криминогенной обстановке. Но сейчас Берия действовал тоньше, требуя не просто выпустить людей, а немедленно вернуть их к мирной жизни, чтобы не допустить бандитизма.

— Никакой паники, — жестко отрезал Проскурин. — Времена Хрущева, когда всё шло самотеком, прошли. По городу срочно создаются специальные оперативные группы для приема и обустройства прибывающих граждан. Партия теперь занимается лозунгами, а вся ответственность за жилье, трудоустройство и паспорта ложится на наши с вами исполкомы. Нам нужны рабочие руки на автозавод, на стройки, на текстильные фабрики. Каждого прибывшего — учесть, выдать подъемные, определить в общежитие, помочь с пропиской и направить в отдел кадров.

Проскурин обвел взглядом присутствующих и остановился на Сергее:

— Инструктор Смирнов! Вы у нас спец по промышленности и транспорту, заводскую специфику знаете. Назначаю вас руководителем приемной группы по вашему району. Станция Горький-Московский уже с завтрашнего дня начинает принимать эшелоны. Ваша задача — организовать дежурство, развернуть пункты питания, распределять людей по заводам. От того, как мы их встретим и займем делом, зависит порядок в городе. Вопросы есть?