— Воистину, княжна, вы чудо нашего полка! Извольте, я сам вам третью налью!

Скрипнув зубами, Иван Долгоруков не выдержал. Он резко подался вперёд в попытке её урезонить. Ещё один рывок всем телом и он горячо зашептал, стараясь, чтобы услышала только она.

— Мария Дмитриевна... Заклинаю вас, остановитесь! Сие уже не игра, сие бесстыдство подлое! Вы же замертво падёте!

Рита же не могла отступить, потому демонстративно проигнорировала его тираду, даже не повернув в его сторону головы. Иван от её ледяного равнодушия вскочил на ноги, тяжело дыша от гнева и дикого беспокойства, да так и остался стоять у стола бледным гвардейским изваянием. Стоит отметить, что в соревновании он принципиально не участвовал, лишь ломал пальцы за спиной.

— Полно, Ваня, сядь, — сказал ему один из соседей по столу, хлопнув с молодецкой удалью по плечу, в попытке усадить на место.

Рита же с наползающей на губы ухмылкой, отметила, что вторая чарка многим далась уже с трудом, что пока только она может так резво двигаться и при этом не падать. Но впереди ещё были новые порции сивухи, от которой уже было непередаваемо гадко во рту и пекло в районе желудка.

Не давая отдыху преображенцам и намеренно ускоряя развязку, Рита протянула чашку, чтобы ей подлили ещё хмельного напитка. Козловский привстал и с поклоном, который в условиях стола было сложно изобразить, плеснул ей до самых краёв мутноватой жидкости.

После третьей чарки Рита остро ощутила, как в голове тяжело и гулко зашумело, а перед глазами волнами поплыли бревенчатые стены избы. Ноги сделались ватными, и ей пришлось-таки опуститься на лавку, чтобы не потерять равновесие. Сивушный яд стремительно пробивал барьеры хрупкого тела княжны.

Впрочем среди мужчин пьяный угар взорвался и подкосил некоторых. Трое гвардейцев отсеялись после этого круга полностью, бессильно рухнув лицами прямо в тарелки с недоеденной ухой и на сгиб локтя на столе. Этот их позор произвёл на остальных такое дикое веселье и кураж, что выжившие офицеры оглушительно гоготали на всю избу, стуча кубками и громогласно обещая припоминать неудачникам эту слабость до самых весенних смотров. Это ж надо, уступить в попойке бабе.

Иван Долгоруков всё стоял напротив неё побледневший и растерянный. Но он был не единственным, кто был ошарашен — Сербан, застыл невидимой стеной за её спиной с крайней степенью раздражения на лице. Напряжение вокруг стола сделалось почти осязаемым. Козловский, чьё лицо уже раскраснелось от хмеля, улучил минуту и придвинулся по лавке совсем близко к её правому боку, обдав Риту жарким винным дыханием.

Этот наглый маневр вызвал у Ивана из горла глухой, утробный рык. Гоф-юнкер окончательно потерял остатки самообладания. Он резко подался вперёд, буравя друга бешеным взглядом, и попытался вразумить того.

— Алексей, изволь отойти! Ты край потерял, Козловский! Руки убери!

— Нет, Ваня, молчи! Ещё! Ещё, Мария Дмитриевна! Испейте четвёртую! Полноте советчиков бояться, вы их всех тут под стол уложите! Преображенцы, наливай!

Рита, улучив момент, пока Козловский отвлёкся на злую перепалку с Иваном, полезла в скрытый карман своей юбки. Она незаметно вытащила платок, достала ещё несколько малых, прогоревших чёрных кусочков и поспешно закинула их в рот, быстро разжёвывая спасительный сорбент. Скрип угля на зубах показался ей единственной нитью, удерживающей её в сознании.

«Господи, только бы выдержать... Только бы это нежное княжеское тело не подвело в самый решающий момент партии».

Она упрямо сглотнула чёрную крошку, готовясь к четвёртой чарке.

Четвёртая чарка окончательно проредила ряды гвардейцев. Прямо во время тоста шумно отвалился тот самый хмельной капитан, рухнув лицом в остатки запечённого поросёнка, а следом за ним на лавке обмяк ещё один молодой паренек, бессильно выронив серебряный кубок на дубовый пол.

Сербан наклонился к самому уху Риты, обдав её запахом остывшей ухи, и тревожно прошептал, растеряв весь свой наглый задор.

— Машка, изволь кончать этот балаган. Нутро порвёшь, остановись, покуда жива!

Но Рита лишь упрямо мотнула головой, полностью проигнорировав его панику. Ей было море по колено. Разжёванный уголь и жирное мясо делали своё дело, но алкоголь всё же ударил в голову. Она словно поймала тот самый дикий, неостановимый кураж, когда страх исчезает вовсе, уступая место безумному азарту. Внутри всё клокотало от бурлящей энергии, и ей вдруг невероятно сильно захотелось танцевать, кружиться и громко петь во всё горло.

Она уверенно перехватила пятую чарку мутной сивухи, жахнула её залпом до дна и со стуком опустила серебро на доски стола.

— Сейчас бы караоке... — с тоской по своему миру вымолвила Рита, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Она сказала это тихо, почти про себя, но сидевший вплотную Козловский кулуарно уловил незнакомое слово. Поручик ошалело моргнул, повёл хмельной головой и удивлённо переспросил:

— Караоке?.. Что за диво такое заморское, Мария Дмитриевна? Нешто умение византийское?

«О, а вот это ты зря спросил, блондин нафуфыренный», — искристым вихрем пронеслось в её хмельной голове.

Рита резво вскочила на ноги, заставив лавку жалобно скрежетнуть по половицам. Она обвела затуманенный зал громогласным, весёлым взглядом и выкрикнула на всю избу:

— А сейчас, господа преображенцы, я научу вас петь по-англицки!

Сербан за её спиной издал сокрушительный стон отчаяния и закрыл лицо ладонями, исполняя негласный жест «рука-лицо». Брат попытался ухватить её за подол тёмной юбки, чтобы удержать от позора, но куда там — Рита Ланская вошла в такой раж, что остановить её было физически невозможно. Она одним широким движением замшевого ботфорта взобралась на лавку, бесцеремонно растолкала носком сапога оловянные тарелки и глиняные супницы, освобождая себе место. И раз! В один миг оказалась прямо на середине длинного дубового стола.

— Барабанщик! Лови ритм! — гаркнула Рита, оборачиваясь к замершему у дверей солдату.

Она со всей дури принялась ритмично настукивать каблуком по дереву бешеную, рваную мелодию панк-рока The Offspring — "All I Want", заставив кубки звенеть, а недоеденные окорока подпрыгивать на блюдах. Рита громко запела на английском языке, лихо пританцовывая в мужских кюлотах и активно жестикулируя. Она расходилась всё сильнее, совсем не замечая реакций окружения и заводя хмельную толпу.

Мальчишки Салона и гвардейцы от невиданного никогда зрелища поймали полнейший офиг и бешеный восторг вкупе с азартом. Преображенцы повскакивали с мест, улюлюкая, толпясь вокруг стола и хлопая в ладоши в такт её бешеной песне. Пётр Алексеевич прыгал от восторга, визжа громче всех.

Сербан так и стоял, прижав ладонь к лицу и мысленно прощаясь со своей гвардейской карьерой, а вот Иван Долгоруков окончательно потерял покой. Парень побелел как саван, в его глазах полыхало глубокое беспокойство за её шею. Он резко рванулся вперёд и принялся грубо расталкивать плечами кучкующихся вокруг стола хмельных парней и офицеров, силясь пробиться к поющей на столе Марии и закрыть её от сальных казарменных взглядов.

Рита на этом безумном рок-концерте останавливаться вовсе не собиралась. Алкогольный кураж вперемешку с воспоминаниями прошлой жизни окончательно выжег в ней остатки фрейлинского этикета. Одним точным, хлёстким движением носка замшевого ботфорта она лихо подкинула пустую серебряную чарку прямо со стола перехватила её на лету и громогласно потребовала у онемевшего лакея:

— Наливай ещё! Преображенцы, не спать!

Тут уж Иван окончательно потерял покой. Парень в один широкий прыжок сам взлетел на дубовый стол, сминая ногами оловянную посуду. Мертвенно-бледный, с лихорадочным румянцем на щеках, он упрямо заступил ей дорогу, силясь загородить Марию от хмельной толпы. Рита лишь весело рассмеялась ему в лицо. Шагнув вплотную к нему, она дразняще медленно провела кончиком указательного пальца по его расшитой серебром груди.

— Ну же, Ваня... Не будь таким скучным!