— Откажусь, — холодно отрезала Рита, обходя его и направляясь к крыльцу своей избы.

«Какой наглый, настырный и скользкий тип, — с раздражением подумала она, сжимая в руке платок с углями и кожей чувствуя его взгляд в спину. — Проходу нет с самого утра! Меншиковский лазутчик или просто кабацкий ухарь? В общем без разницы, но глаз с этого Козловского спускать нельзя, он Петра ещё вчера напоить пытался!»

В штабной избе великого князя рассвет встретили вовсе не чинным утренним чаем. Стоило Рите переступить порог залы, как уши заложило от звонкого, яростного детского крика. Цесаревич, завернувшись в пуховое одеяло поверх исподней рубахи, резво прыгал по лавкам и истошно орал на перепуганных лакеев. К счастью хмеля в нём не было благодаря вчерашней бдительности Риты зато куража и упрямой романовской энергии в нём бурлило через край.

— Да как вы смели мушкеты мои в Каретный приказ убрать, дураки?! — звенел голос Петра, а Кондрат испуганно вжимал голову в плечи, пытаясь подать государю начищенные сапоги. — Ваня! Где мой пистоль с костяной рукоятью?! Мы же нынче с преображенцами на дальнюю просеку скакать уговорились! Там мишени новые выставили, а вы меня тут в четырёх стенах мариновать чаете?!

Иван Долгоруков с тяжёлыми тенями под глазами после бессонной ночи, сидел у окна подперев голову рукой. На его лице снова застыла маска отчуждение и оледенения. Он даже не оборачивался на крики мальчика.

— Никуда мы нынче не поскачем, ваше высочество — безэмоционально проговорил Иван. — Извольте сапоги обуть и кашу откушать. На дворе мартовская стужа лютует, ветер с Невы холоден. Будущему государю себя беречь надобно, а не по лесам с мушкетами прыгать. Да и чаю Остерман может пожаловать к обеду.

— Да пошёл твой Остерман к чёрту! И Меншиков туда же! — в ярости взревел Пётр Алексеевич, со всей дури швыряя подушку прямо в Кондрата. Мальчишка топал ногами по лавке. — Я сам Сенату указ выдам, чтобы немца этого из Канцелярии взашей прогнали! Мария Дмитриевна, ну хоть вы им скажите! Отчего они меня как девку во фрейлинском крыле караулят?!

Рита спокойно прошла внутрь комнаты, расправляя полы своей тёмной юбки-модест, натянутой прямо поверх пажеских кюлотов. В её руке по-прежнему был узелок с добытыми у кострища углями. Она посмотрела на растрёпанного, злого Петра с тихим умилением и какой-то щемящей, материнской теплотой. Этот мальчишка, несмотря на всю свою царственную спесь, за последние недели стал ей дорог сильнее, чем она могла бы себе представить.

— Извольте спуститься с лавки, ваше высочество, и поумерить ваш гнев, — негромко, но твёрдо произнесла Рита, заставляя мальчика притихнуть и удивлённо захлопать светлыми глазами. — Иван Алексеевич правду бает. Стрельба на морозе на пустой желудок — чистое безумие для будущего государя. Изволили бы вы сначала одеться как подобает, а мы с Кондратом пока велим лакеям горячий взвар подать.

Пётр Алексеевич недовольно насупился, шмыгнул носом, но спорить с ней не посмел — авторитет Риты в его глазах после вчерашнего лагерного выезда значительно вырос. Он нехотя слез с лавки и ворчливо буркнул, натягивая кафтан.

— Ладно... Ваша взяла, Мария Дмитриевна. Но после каши извольте лично со мной на плац идти! Я вам такую выучку покажу, Одоевский от зависти лопнет!

Иван Долгоруков во врем этого разговора наконец вскинул голову. Он бросил на Риту горящий и глубоко взволнованный взгляд, ловя жаркое волнение от её близости. Парень прекрасно видел её румяные от мороза щёки и простую тугую косу, и это его благоговение перед ней росло с каждой секундой. Но Маргарита проигнорировала его немой вопрос отвернувшись к окну.

Когда разгорячённый великий князь наконец ушёл в дальнюю каморку одеваться, в штабной зале воцарилась звенящая, гнетущая тишина. Рита осталась стоять у стола, напряжённо сжимая в руке узелок с углями.

Иван Долгоруков медленно поднялся со своего места. Парень удерживал прямую спину, ни на один шаг не придвигаясь к ней и не допуская прикосновения к её одеждам, но его дыхание было прерывистым и горячим. Он подошёл ближе, взглянул на неё своими голубыми, потемневшими глазами и негромко произнёс:

— Вы ведете себя жестоко, Мария Дмитриевна. Ваш вчерашний приезд... эти рваные юбки на плацу, ухарские чарки вина перед всем полком, а теперь и эти речи при цесаревиче... Вы словно нарочно издеваетесь надо мной, губите свою репутацию на глазах у солдат!.. Зачем вы устраиваете этот балаган?! Мужчины в лагере пьяны, они вольны подумать бог весть что, а вы... вы рушите всё, что я силился защитить!

Рита ощутила, как по телу прокатилась горячая волна, концентрируясь где-то за грудиной. Она стиснула зубы и высокомерно вздёрнула нос, показывая своё безразличие к его нахождению рядом и к его словам.

— Извольте поумерить свой тон, Иван Алексеевич. Если бы вы сами лучше следили за великим князем, не давали ему пить эту мерзкую сивуху и вообще не таскали одиннадцатилетнего мальчика по таким сомнительным, грязным мероприятиям, я бы сейчас спокойно спала во дворце, в своей тёплой постели, а не тряслась в седле по мартовской грязи! Вы сами притащили ребёнка к полковым бочкам, а теперь смеете выговаривать мне за приличия?!

Иван этой суровой отповеди осёкся. Густой, возмущённый румянец стыда тут же залил его щёки, губы сжались в узкую линию, а дыхание сделалось совсем частым и рваным. Парень нервно сглотнул, но взгляда от неё не отвёл.

— Вы правы... Я плохо старался, — глухо, сорванным шёпотом отозвался он, взволнованно глядя на неё. — Я виноват перед престолом. Но клянусь вам, что отныне я сделаю всё возможное, чтобы сберечь будущего государя от дурного влияния. Ни одной чарки он более в лагере не примет.

Рита, слушая его на один короткий миг сама потеряла бдительность. Она невольно засмотрелась на его упрямые губы, на этот его красивый возмущённый румянец на бледных щеках, чувствуя, как внутри предательски вскипает горячая волна ответного влечения. Ей стоило колоссальных усилий не выдать своего волнения перед этим восемнадцатилетним мальчишкой.

Иван под её долгим, изучающим взглядом заметно вздрогнул, плечи его под кафтаном напряглись, он тяжело сглотнул пересохшим горлом и поспешно откланялся, низко склонившись в безупречном поклоне.

— Извольте простить, Мария Дмитриевна. Пойду к Петру Алексеевичу, мушкеты проверю.

Он круто развернулся на каблуках ботфортов и быстро вышел из залы. Рита шумно выдохнула, силясь унять стук в висках, как вдруг из-за тяжёлой портьеры с истинно гвардейским нахальством вынырнул Сербан. Брат, хитро прищурив левый глаз, вальяжно подошёл ближе, оглядывая сестру с издевательской ухмылкой.

— Ну, Машка, ну ты даёшь! — ехидно и громко зашептал он ей, качая головой. — А ты лихо нынче крутишь всеми на этом тракте! Великий князь Пётр тебя слушается аки мать родную, шагу без твоего указа ступить не смеет. Ванька Долгоруков по струнке перед твоими юбками ходит, бледнеет, клятвы приносит да поводья держит. Граф Лёвенвольде треуголку свою чуть не съел, когда ты кобылу оседлала. Признавайся, сестрица, кто у тебя на очереди следующий? Нешто сам светлейший Меншиков или Остерман в твои капканы ума угодят?

Рита от его вечного наглого ехидства в один миг вскипела. Она развернулась и с размаху отвесила родному брату.

— Уймись, Сербан! — злобно процедила она сквозь зубы. — За своим кувшином с рвотной травой лучше следи, пока гвардейцы его не выцедили!