— Тебя туда никто не звал, — сухо бросила Рита.

— Если бы не потащился я за вами, то вы там утехами до полудня занимались бы!

— Не отвлекайся, — оборвала его Рита, стараясь держать лицо, хотя воспоминание о жарких поцелуях Ивана заставило кожу гореть. — Что там Головкина?

— А то, что девка она с двойным дном! — Сербан спустил ноги на паркет, рассмеялся, но голос понизил. — Машка-то Головкина, оказывается, вовсе не дочь канцлера Гаврилы Ивановича. Её отец — Александр Гаврилович, старший сын старика. Семья их страстно чаяла пристроить девку в свиту великой княжны ради престижа, выгодного брака и защиты. Вот Александр и приполз к отцу-канцлеру на коленях, вымолил покровительство. Формально Машка внучка канцлера, но тот её не особо жалует. А когда месяц назад её при дворе представляли, дежурный камергер в такой суматохе был, что спьяну назвал её «дочерью канцлера». Никто не стал его сразу поправлять, слух мгновенно по галереям разнёсся. А Машка сообразила быстро, что ежели правду открыть, её мигом из свиты великой княжны выставят к младшим барышням. Вот она и молчит, статус свой ворованный блюдёт.

Рита от удивления слегка приоткрыла рот, переваривая эту информацию.

«Вот это разведка по-барочному! — восхитилась она. — Девка построила всю свою придворную карьеру на банальной ошибке пьяного кликухи, скрывая, что она просто внучка на птичьих правах! Шикарный компромат, теперь Головкина у меня в кулаке».

— Отличная работа, Сербан, — кивнула Рита, но тут же нахмурилась. — А про лекарское крыло и Блументроста она что-то знает? Откуда у неё слухи про мой понедельник?

— А оттуда, что её батюшка Александр через Аптекарский приказ ведомости тайно ворует, — отмахнулся Сербан, внезапно посерьёзнев. Он подался вперёд, и его наглый тон сменился глухим гвардейским беспокойством. — Но то пустое, Машка. Есть весть поважнее. В воскресенье намечается большая пьянка в загородном лагере. Приглашение-то давнее, ещё до крещенских морозов кавалеры сговаривались. Ивана Долгорукова позвали, меня, Одоевского... И великого князя Петра Алексеевича они туда тоже тайно вытащить чают.

Рита почувствовала, как внутри всё рефлекторно сжалось от липкого страха. Этого ещё не хватало!

Иван. В памяти мгновенно вспыхнула их недавняя тяжёлая встреча в переходе. Удивительно, но в этот миг она испугалась не только за одиннадцатилетнего Петра, которого преображенцы могли втянуть в дурную компанию. В груди вдруг вспыхнула острая, необъяснимая тревога за одного конкретного, безголового гвардейца. Рита вспомнила мертвенно-бледное лицо Ивана, когда они столкнулись полчаса назад у покоев Марфы. Она припомнила, как почувствовала от него тяжёлый, кислый запах застойного перегара и крепких французских духов. Мальчишка был на самом пределе своего юношеского максимализма, разумом почти поплыл от горя и сивухи. Если он в воскресенье дорвётся до полковых бочек, то он либо сам насмерть упьётся, либо Петра подставит под Меншикова.

Рита стремительно шагнула к секретеру, вытащила оттуда тугой мешочек с сушёными травами и увесистый кошель с золотом. Она вернулась к брату и силой впихнула мешок и монеты в его руки.

— Возьми, Сербан. Вот эти травы — они вызывают рвоту при употреблении алкоголя. Ты должен помнить, сам похожие покупал… Ты обязан тайно подсыпать их Петру, если гвардейцы его поить вздумают. И вообще... круглосуточно следи за его благополучием в этом лагере. Ни на шаг не отходи ни от Петра, ни от Ивана. Оберегай их. Золото это — тебе за труды.

Сербан удивлённо опустил глаза на кошель, взвесил его на ладони, а затем... лениво положил деньги обратно на столик. Монеты глухо звякнули. Парень прекрасно понимал, для чего Рита это делает и как сильно она трясётся за безопасность круга подле Петра. Но его гвардейский взгляд внезапно стал язвительным. Он хмыкнул, в упор глядя на сестру.

— За великим князем я пригляжу, Машка, не обломаюсь. Но удивительно... Зачем ты за Долгоруковым так следишь? Ты всё-таки влюбилась в него, что ль?

— Не говори глупостей! — резко бросила Рита.

Она попыталась отвернуться к окну, но сама почувствовала, как к щекам вопреки воле прилил жаркий, предательский румянец. Сердце заколотилось где-то у горла. Маргарита судорожно сжала пальцы, силясь вернуть ледяной тон.

— Вдруг... он просто глупый и дел наворотить может, а нам нужен покой вокруг великого князя. Ступай, Сербан. И делай, что велено.

Брат лишь понимающе ухмыльнулся, поднялся во весь свой высокий рост и коротко кивнул. Шпоры его ботфортов громко звякнули по паркету, когда он вышел из покоев, оставив Риту стоять у стола в полном одиночестве.

Дверь за Сербаном захлопнулась, и в комнате воцарилась звенящая, давящая тишина. Рита замерла, бездумно глядя на оставленный на столике кошель с золотом. Вопрос брата всё ещё висел в воздухе невидимым дымом, заставляя кожу гореть, а сердце колотиться у самого горла.

Рита резко мотнула головой, силясь вытурить из мыслей засевшее там разгорячённое, влюблённое лицо Ивана. Она отчаянно пыталась запереть в самый дальний угол памяти то чудовищное воспоминание, когда он молил её разрешить ему взять её.

«Они ведь горели тогда в раскалённом пекле, окончательно сходя с ума от близости. Рита, упиваясь его покорностью и жаром, медленно, дразняще потёрлась об него, и в ответ из самого горла Ивана вырвался яростный, утробный рык, мгновенно перешедший в рваный стон.

— Маша... Боже, Маша, позволь мне... — задыхаясь, взмолился он тогда, судорожно сжимая её талию.

— Да, — выдохнула Рита, закрывая глаза.

Иван, не выпуская её из объятий, лихорадочно стянул вниз свои кюлоты и резким, широким жестом приподнял пышные, тяжёлые юбки бордового платья и их тела окончательно слились в одно раскалённое целое».

Рита будто наяву ощутила, как его плоть толкнулась в неё, наполняя и принося с дрожью удовольствие. Внизу живота скрутилась пламенная спираль.

Она судорожно перевела дыхание, чувствуя, как рёбра сдавило от внезапной одышки. Она не жалела о той ночи. Или всё-таки жалела? Современный, трезвый разум цинично баюкал, что это был лишь способ выжить, сбросить дикий стресс дворцовых интриг. Но сейчас, вспоминая его белое осунувшееся лицо в коридоре Долгоруковых, она понимала, что совершила ужасную вещь. Своей этой минутной слабостью и ложью со свидетельством Блументроста она сделала несчастным восемнадцатилетнего мальчишку. Сломала парня, выжгла его дотла.

Она невольно повернула голову, взглянула на свою пустую постель, и щёки её снова запылали жарким румянцем. В памяти раскалённой иглой всплыл финал той безумной ночи.

«— Я останусь? — удушливым шёпотом спросил Иван, замирая у её плеча в предрассветной темноте.

— Ага, — сонно пробормотала она, закрывая глаза.

И не успела толком опомниться, как он собственническим жестом притянул её к себе, прижимая спиной к своей широкой, обнажённой груди.

— Теперь ты моя, — с шальным торжеством выдохнул он ей прямо в шею».

Рита горько, криво усмехнулась своему отражению в зеркале. Она никогда не могла бы стать его. Слишком огромная пропасть веков лежала между ними, слишком разные правила игры они вели на этой шахматной доске престола. Но почему-то на душе стало невыносимо горько.

«Не могла же я взаправду влюбиться в этого глупца, нахала и пьяницу из-за единоразового секса? — со злым отчаянием подумала Рита, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Чушь. Бред пубертатный. Я тридцатилетняя женщина, журналист, я обязана думать о спасении шеи от плахи и заговоре против Меншикова, а не о его объятиях. Но господи... пусть Сербан убережёт его в этом лагере. Пусть этот дурак не натворит глупостей».

Рита резко отвернулась от зеркала, не в силах больше выносить собственное горящее лицо. Взгляд её снова упал на примятую постель, и внутри поднялась глухая волна раздражения. Ей казалось, что простыни всё ещё хранят тот туман, тепло его тела и шальной, манящий шёпот Ивана.