Но французская матрица Наума снова показала свой хищный оскал.

Пьер поднял чувствительность сенсора на абсолютный максимум, отсекая холодный фон камней и сырой земли. Изумрудное поле зрения наполнилось мелкой зернистой рябью, но на дальнем гребне, в развилке старой кряжистой сосны с расщепленной вершиной, прибор зацепился за аномалию.

Там, среди плотных оранжевых лап, пряталось крошечное, едва уловимое пятно.

Оно было слабым, почти призрачным — температура цели превышала фон всего на полтора градуса. Джут и термонакидка надежно держали тепло тела, но дыхание снайпера, вылетавшее сквозь прорезь маски короткими пульсирующими толчками, оставляло в холодном воздухе крошечные бледно-розовые облачка. А прямо под ними в окулярах едва заметно фонила узкая темная полоса — массивный ствол крупнокалиберной винтовки, нагретый серией быстрых выстрелов.

— Нашел тебя, крыса, — одними губами прошептал Шрам, чувствуя, как внутри разливается знакомый, ледяной покой снайперской дуэли.

Дистанция — ровно четыреста восемьдесят метров.

Для винтовочного выстрела из «коряка» расстояние плевое, но сосна стояла под острым углом к ветру, который на открытом плато дул порывами, бросая тяжелые капли дождя в лицо. Обычная пуля могла уйти в сторону на полметра, задев толстый ствол дерева, и тогда второй попытки снайпер им не подарит — стрелок просто сменит позицию или прикончит наемников в промоине беглым огнем.

Здесь требовалось решение более грубое, беспощадное и гарантированное.

Дюбуа плавно, без единого резкого движения подтянул к себе РПК-16.

Пальцы француза привычно нащупали на разгрузочном поясе подсумок с осколочными гранатами ВОГ-25. Рука извлекла тупоносый серый цилиндр с медным пояском. Сухой металлический щелчок — граната мягко скользнула в дульную часть подствольника ГП-25, зафиксировавшись пружинным зубом.

Стрелять из подствольного гранатомета на полкилометра по прямой — чистое безумие: прицельная планка прибора размечена максимум на четыреста метров при навесной траектории. Но Шрам стрелял из этого оружия еще в те времена, когда половина нынешних сталкеров пешком под стол ходила.

Француз лег на спину в грязь, уперев затылок в бетонную грань столбика, и положил тяжелый пулемет на согнутые колени.

Глаза наемника быстро прикинули баллистику: сорок пять градусов возвышения, поправка на боковой порыв ветра в два пальца влево, плотный, прижимающий выстрел к земле сырой воздух. Граната должна была пойти по крутой, минометной параболе, взмыть в самое низкое серое небо и рухнуть точно сверху вниз, прямо в густую шапку кроны, где прятался стрелок.

Очередная пуля снайпера с визгом выбила фонтан щебня в трех дюймах от локтя Пьера, осыпав лицо наемника каменной пылью. Стрелок почуял движение за столбиком и торопился добить добычу.

Времени больше не оставалось.

— Держи привет, невидимка, — выдохнул Дюбуа и плавно нажал на спусковой крючок подствольника.

Хлоп!

Звук выстрела прозвучал глухо, словно удар тяжелой резиновой кувалды по мокрому мешку.

ВОГ-25 вылетел из короткого нарезного ствола, закрученный двенадцатью нарезами, и крутой серой дугой ушел в низкое свинцовое небо. Пять секунд потянулись бесконечной, мучительной вечностью. В наступившей тишине слышался лишь стук капель по железу да прерывистое дыхание залегших бойцов.

А затем на вершине далекой сосны беззвучно расцвел огненный бутон.

Бум-м-м!

Осколочно-фугасная граната сработала безупречно, взорвавшись прямо в гуще веток, в полуметре над головой стрелка.

Огненная вспышка озарила ржавую крону, облако сизого дыма взметнулось к облакам, а во все стороны брызнули срезанные осколками сучья и тучи хвои. В ту же секунду из развилки дерева, кувыркаясь и цепляясь за ветви, вниз полетело бесформенное тряпичное месиво: изуродованное взрывом тело снайпера в лохмотьях горящего «лешего» с глухим, чавкающим стуком рухнуло на камни у подножия сосны. Следом, звеня о базальт, на камни упала искореженная тяжелая винтовка с разорванным оптическим прицелом.

Выстрелов больше не последовало.

На каменистом плато воцарилась тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь завыванием холодного ветра да шумом дождя.

Шрам перевернулся на живот, поднял тепловизор и внимательно осмотрел подножие дерева. Тепловое пятно у ствола быстро угасало, растекаясь по камням мутной багровой кляксой. Движения не было.

— Готов, — коротко бросил француз, поднимаясь на ноги и стряхивая с колен налипшую жирную глину. — Встал и пошел. Живее, джентльмены, пока сюда не подтянулись его дружки.

Ветераны поднимались медленно, со стонами и проклятиями, больше похожие на оживших мертвецов, чем на элитных наемников. Грязные с головы до пят, мокрые, шатающиеся от запредельной усталости, но живые.

Смитти с трудом застегнул разорванный подсумок, сплюнул кровь на щебень и криво осклабился в сторону дымящейся сосны:

— Ну и подарочек ты ему выписал, сержант… Прямо в скворечник. Будет знать, как на чужие пенсии лапу накладывать.

— Меньше трепись, ковыляй давай, — проворчал Докер, подставляя плечо захромавшему шотландцу. — Если мы сейчас не дойдем до базы, я лягу прямо в эту канаву и сдохну назло всему Синдикату.

Они преодолели последние полкилометра перевала за двадцать минут бесконечного, мучительного марша.

За каменистым гребнем открылась долгожданная низина: бетонные заборы с колючей проволокой, пулеметные вышки внешнего периметра и массивная, угрюмая громада Дома культуры Мёртвого города, над которой мерно крутились радиорелейные тарелки связи.

На внешнем блокпосту их встретили с опущенными стволами. Караульные сербы, увидев вывалившуюся из тумана пятерку призраков, покрытых глиной, гарью и кровью, лишь молча переглянулись и без единого слова распахнули тяжелые железные ворота.

Внутри цитадели было тепло, пахло жареной картошкой, оружейным маслом и крепким табаком.

Шрам тяжело шагнул в полумрак вестибюля, дошел до широкого дощатого стола дежурного офицера и с глухим, протяжным стуком сбросил с плеча тяжелый брезентовый сверток.

Брезент с шуршанием разошелся в стороны.

На полированные сосновые доски легла кустарная гаусс-винтовка Чернобога. Ее медные шины тускло блестели в свете электрических ламп, костяные амулеты глухо звякнули о дерево, а вырезанные руны казались темными, запекшимися шрамами на теле поверженного чудовища.

Из кабинета дирекции торопливо вышел Эдин Драгович. Могильщик замер у стола, уставившись своим единственным глазом на страшное оружие, затем медленно поднял тяжелый взгляд на стоящего перед ним француза. Лицо коменданта дрогнуло в редкой, скупой улыбке старого вояки.

— Доставили, значит… — тихо произнес босниец, протягивая наемнику раскрытую пачку крепких сигарет. — Живые. Все пятеро.

Шрам взял сигарету, щелкнул зажигалкой, глубоко затянулся горьким дымом и оглянулся на своих бойцов, которые уже тяжело оседали на деревянные лавки у стены, сбрасывая с плеч опостылевшую броню.

— Все пятеро, Эдин, — ровно ответил Дюбуа, стряхивая пепел прямо на пол. — Открывай сейф и наливай ракию. Контракт закрыт. Мы вернулись.

В полуподвальной комнате отдыха при комендатуре Мёртвого города воздух стоял такой густой и душный, что его можно было нарезать армейским штык-ножом. Пахло сохнущими у чугунной буржуйки портянками, застарелым потом пяти немытых тел, оружейным керосином и дешевым техническим спиртом, которым Бранислав еще вечером промывал глубокие царапины на плечах Смитти.

Здесь спали так, как спят только чудом уцелевшие наемники после кровавой бойни: намертво, без сновидений, с открытыми ртами и тяжелым всхлипом в простуженных глотках. Ван Дейк раскинулся на двух составленных панцирных койках сразу, и его богатырский храп с переливами заставлял мелко звенеть граненый стакан на тумбочке. Докер свернулся калачиком, уткнувшись носом в пыльный ватный матрас и намертво вцепившись пальцами во сне в ремень своего шестизарядного гранатомета, лежавшего поверх одеяла. На соседней койке Смитти тяжело стонал сквозь зубы, дергая перебинтованной ногой — молодому шотландцу всё еще чудились оскаленные морды греховцев и темные своды затопленной шахты.