Она была высотой в три или четыре километра и катилась на двадцатимиллионный мегаполис со скоростью курьерского поезда, всасывая в своё кипящее нутро миллионы тонн мелкого, как пудра, красного сахарского песка и раскалённой каменной пыли. По верхнему гребню этого исполинского пыльного вала, клубящегося в небе подобно фронту ядерного взрыва, беззвучно пробегали длинные, ветвистые сухие молнии багрового и фиолетового цвета, рождающиеся от трения миллиардов песчинок в сухом воздухе, а от земли уже доносился низкий, утробный, нарастающий с каждой секундой вой приближающегося урагана.

Тарик, стоявший у парапета рядом с командиром, медленно снял с головы защитный шлем и здоровой правой рукой осенил себя крестным знамением, глядя на ползущую на город чёрную гору с суеверным ужасом коренного жителя долины Нила.

— Да смилуется над нами господь, месье Пьер… — пересохшими губами прошептал копт. — Это большой хамсин. Чёрная буря из Великой пустыни. В такое время года её не бывало уже полвека, она приходит только весной и длится по двое-трое суток без перерыва!

— Ну, подумаешь, песочком немного посыплет из пустыни, нам-то что с того, Тарик? — попробовал было бодро усмехнуться Драгон, хотя голос блондина под этим давящим, наэлектризованным небом прозвучал глухо и неуверенно. — Натянем платки на морды потуже, очки наденем, чтобы глаза не засыпало, и дождёмся утра в какой-нибудь хорошей каменной квартире!

— Ты так ничего и не понял, пан Драгон, — очень тихо и спокойно ответил за египтянина Эль Турко, глядя на то, как первый передовой шквал раскалённого ветра с глухим воем ударил по верхушкам минаретов старого рынка, мгновенно срывая с крыш жестяные листы и бросая в лица наёмников первую колючую горсть мелкой, как наждак, красной пыли. — Когда на Каир ложится настоящий хамсин, эта стена песка висит над городом плотнее любого свинцового одеяла. Завтра в шесть утра солнце вообще не взойдёт, старик.

Пьер медленно опустил бинокль на грудь, глядя на то, как чёрно-рыжая бездна заглатывает одну за другой последние звёзды над южными кварталами и с ревом реактивного двигателя несётся прямо к центру столицы.

Весь их расчёт на то, чтобы переждать остаток ночи в укрытии, а утром, когда дневное светило загонит сотни тысяч слепых гулей и бледных упырей обратно в подвалы, спокойно подойти по солнцу к мечети султана Баркука и зачистить подземное логово Альбиноса, рушился на глазах в одну секунду.

— При такой буре видимость на улицах в полдень упадёт до пяти шагов, а ультрафиолет через три километра песка в воздухе не пробьётся совсем, — жёстко, рубя слова, произнёс Дюбуа под нарастающий рёв ветра, который уже начинал трепать полы их курток и завывать в трубах вентиляции. — Завтра не будет дня, парни. Ночь продлится все двадцать четыре часа до самых американских бомб, и вся эта полумиллионная падаль в Городе Мёртвых вылезет из склепов на улицы посреди бела дня. Проверяйте респираторы и очки, заматывайте затворы оружия ветошью от песка — через десять минут этот ад накроет нас с головой!

Восемь часов утра наступили только на циферблатах командирских часов, потому что само понятие утра над долиной Нила перестало существовать.

Там, где в это время дня обычно сияло ослепительное, выжигающее краски африканское светило, теперь висела непроглядная, кипящая медно-рыжая муть. Великий хамсин, пришедший ночью из раскалённого чрева Ливийской пустыни, накрыл двадцатимиллионный мегаполис трёхкилометровым слоем поднятого в стратосферу кварцевого песка, красной глины и сухого солончакового праха. Ветер дул со скоростью сорока метров в секунду — не порывами, а сплошным, тугим, неостановимым потоком, который гудел в каменных ущельях старого базара как сотня взлетающих одновременно реактивных бомбардировщиков.

В сводчатой арке главных ворот караван-сарая султана аль-Гури, где группа Дюбуа пережидала первый, самый страшный удар ночного шквала, стоял багровый полумрак кузнечного горна. Снаружи по каменным стенам и окованным железом дубовым створкам ворот с непрерывным сухим шорохом крупной наждачной бумаги била песчаная крупа, с верхних этажей то и дело с оглушительным грохотом срывало деревянные ставни и листы кровельного железа, а мелкая, как тальк, красная пудра проникала сквозь малейшие щели в кладке, оседая на ресницах, забиваясь под воротники и противно поскрипывая на зубах даже сквозь плотно сжатые губы.

Пьер сидел на перевёрнутом деревянном ящике у порога караулки и при свете синего тактического фонаря заканчивал готовить своё оружие к переходу через песчаный ад.

Старый легионерский опыт подсказывал, что в такую бурю главной опасностью для стрелка становятся не чужие пули, а обычная кварцевая пыль: смешавшись с жидкой ружейной смазкой в пазах ствольной коробки, песок за десять минут превращается в густую абразивную пасту, которая намертво клинит затворную раму после третьей очереди. Поэтому Дюбуа ещё ночью насухо, до скрипа вытер ветошью с бензином все внутренние механизмы своей бельгийской винтовки FN FAL и автоматического дробовика «Атчиссон», оставив металл совершенно сухим, повернул газовый регулятор винтовки на максимальное открытие отверстия для пробоя запылённого тракта, а поверх крышек ствольных коробок и окон выбрасывателей плотно намотал в два слоя широкие полосы промасленной медицинской клеёнки, закрепив их аптечными резинками так, чтобы при первом выстреле рукоять затвора легко прорвала плёнку, но до этого момента внутрь не попала ни одна песчинка.

Напротив него на ступеньках лестницы, ведущей во внутренний двор, сидел Драгон и с мученическим выражением на лице пытался вдохнуть поглубже сквозь резиновый полумасок армейского респиратора, поверх которого блондин для надёжности намотал свой клетчатый платок. Утренний срок действия американского стимулятора подошёл к концу час назад, и теперь сломанные вчера в бункере рёбра мстили наёмнику за ночную прыть тупой, выкручивающей грудину болью при каждом кашле.

— Клянусь святой Магдалиной, парни, если в аду у чертей точно такая же вентиляция, я прямо завтра начну поститься по пятницам и раздам половину генеральского золота бедным вдовам Марселя, — глухо, словно из пустой бочки, пробубнил из-под резинового клапана Лях, осторожно засовывая свой драгоценный золочёный «Кольт» в специально сшитый из куска мягкого бархата от диванной подушки мешочек на шнурке, прежде чем убрать пистолет в кобуру. — У меня этот красный песок уже в таких интимных местах шуршит, куда даже самые смелые барышни из мулен-руж заглядывали только по большим праздникам! Турок, дай хоть сигарету понюхать не зажжённую, у меня во рту такой вкус, будто я всю ночь облизывал кирпичную стенку!

— Потерпишь без никотина, пан Драгон, на таком ветру у тебя табак вместе с фильтром в горло вдует раньше, чем ты спичку поднесёшь, — философски отозвался снайпер, который сам сидел с пустыми зубами, бережно укутывая оптический прицел и затворную группу своего «Маузера» куском тонкого прорезиненного брезента. — И не вздумай снимать респиратор на улице даже на минуту: эта сахарская пудра забивает бронхи быстрее цемента, через полчаса начнёшь кашлять кровью без всяких упырей.

Матео в углу у ворот молча заканчивал заклеивать широким серым армейским скотчем щели на горловинах сменных барабанов к своим дробовикам, оставляя снаружи только длинные язычки ленты, за которые можно было сдернуть защиту одним рывком пальца перед перезарядкой. Закончив с боекомплектом, корсиканец надел поверх шлема большие пылезащитные очки танкиста с поролоновым уплотнителем вокруг глазниц и посмотрел на командира:

— Долго мы в этом сарае сидеть не сможем, Пьер. Ветер валит старые стены на рынке, того и гляди крыша на голову сложится, да и до крепости Вэнса нам топать восемь километров против ветра. Надо выходить к широким проспектам у вокзала Рамзеса, там хоть ориентиры каменные есть и балконы сверху на башку не падают.

— Сейчас пойдём, — ответил Дюбуа, проверяя ремешок защитных очков на собственном шлеме и поворачиваясь к Тарику, который стоял у узкой смотровой бойницы ворот, вглядываясь в бушующую за порогом рыжую мглу. — Что там с видимостью на улице, Тарик? Солнце хоть немного пробивает эту пыль?