Тяжёлые дубовые ворота крепости Вавилон захлопнулись за их спинами в половине второго пополудни, когда раскалённый воздух над Каиром уже дрожал от зноя, как над жаровней с углями, а чёрная туча от горящих на площади Тахрир покрышек растянулась вдоль русла Нила многокилометровым грязным хвостом. Стоило пятёрке наёмников скинуть в прохладной тени надвратной арки свои набитые под завязку десантные ранцы и брезентовые сумки с американской добычей, как вокруг них тут же собралась половина свободной от дежурства смены гарнизона.

Одноглазый полковник Вэнс спустился со стены лично. Старый южноафриканец без лишних слов запустил свою широкую, изуродованную шрамами пятерню в верхний ящик с маркировкой арсенала Пикатинни, выудил оттуда горсть патронов с тусклыми серебряными головками под восковыми колпачками и поднёс их к единственному глазу, удовлетворённо покрутив головой.

— Снимаю шляпу, сержант, — прогудел комендант, хлопая Дюбуа по пропотевшему, серому от каменной пыли и сажи плечу. — Честно говоря, когда в одиннадцать часов со стороны музея повалил этот чёрный мазутный дым и застучали пулемёты, я уже мысленно списал вашу компанию в расход и приказал доктору не тратить на вашего копта казённый бинт. Сколько вы оттуда притащили?

— Пять цинков винтовочного калибра семь шестьдесят два, четыре коробки лент под пятёрку для пулемёта, два автоматических барабанных дробовика со снаряжёнными магазинами и ящик фосфорных гранат с ультрафиолетовыми фонарями, — отчитался Пьер, отвинчивая крышку фляги и с наслаждением промывая пересохший рот тёплой, отдающей солью водой. — Два цинка винтовочных патронов и четыре гранаты я отдаю твоим ребятам на башни, полковник. Если ночью к вашим стенам опять пожалуют эти бледные командиры из спецназа, твоим стрелкам будет чем отбить им охоту лазить по водосточным трубам. Остальное забираем себе — нам с этим добром ещё идти в самое пекло.

Вэнс спорить не стал — для гарнизона, у которого против регенерирующих ночных тварей была только солярка в бочках да пара сотен крупнокалиберных патронов, два ящика заводского американского серебра с белым фосфором были царским подарком. Оставив людей коменданта делить свою долю во дворе, группа Шрама подхватила оставшиеся кофры и спустилась в прохладный каменный подвал бывшей монастырской трапезной, где следующие три часа превратились в вдумчивую, кропотливую работу с металлом и химией.

Оружейная суета действовала на старых солдат лучше любого отдыха. На длинном дубовом столе под яркими лампами разложили чистую ветошь, вытряхнули из всех подсумков и брезентовых коробов остатки обычных армейских боеприпасов и взялись за переснаряжение магазина за магазином.

Пьер сидел на табурете у края верстака, зажав между коленями стальную коробку от своей бельгийской винтовки FN FAL, и с методичной точностью часового мастера укладывал патроны по новой схеме, выработанной после утреннего боя у музея. Первым на подаватель ложился американский спецпатрон с экспансивной серебряно-нитратной головкой и донным воспламенителем, следом за ним шёл обычный бронебойно-зажигательный со стальным сердечником, способный проломить кевларовую пластину жилета или кирпичный угол, а потом снова серебряный. Такая чересполосица гарантировала, что при стрельбе быстрыми двойками первая пуля расколет любую защиту на груди упыря, а вторая войдёт в уже открытую рану и выжжет внутренности кипящей солью серебра.

Рядом, развалившись на двух сдвинутых снарядных ящиках, Драгон с тихим напевом перебирал рассыпную двухсотпатронную ленту для своего короткого пулемёта Minimi, вставляя в стальные звенья через каждые три серебряных патрона один трассер с красной головкой, чтобы в ночной суматохе корректировать огонь от бедра без прицела.

— Вы только посмотрите, до чего дошёл прогресс за океаном, братцы, — с уважением произнёс блондин, откладывая снаряжённую ленту и вскрывая ножом плоскую жестяную банку с крестом химической службы ЦРУ, внутри которой оказалась густая, жирная на вид тёмно-серая мазь с таким резким, сшибающим с ног духом концентрированного чесночного эфира и ляписа, что сидевший напротив Эль Турко невольно закашлялся и отодвинулся вместе со стулом на полметра назад. — На банке написано: «Состав для обработки холодного оружия, наносить в два слоя перед выходом». Пьер, они что, серьёзно сварили вазелин из чеснока со старыми полтинниками? Если я намажу этой гадостью свой стилет, от меня же за версту будет нести так, будто я три дня подряд жрал дешёвую колбасу в портовой харчевне Неаполя! Ни одна приличная женщина на этом континенте не подпустит меня к себе ближе чем на пушечный выстрел!

— Приличных женщин за этим забором больше не осталось, пан Драгон, а тем зубастым дамочкам, которые вчера прыгали к тебе на капот у моста, твой новый одеколон придётся в самый раз, — невозмутимо отозвался Турок, который с помощью маленькой часовой отвёртки крепил к цевью своего снайперского «Маузера» компактный ультрафиолетовый целеуказатель с узким сфокусированным лучом. — В тех бумагах из папки Крида, которые ты поленился дочитать до конца, ясно сказано: концентрированный аллицин в смеси с коллоидным серебром при попадании в кровь мгновенно парализует нервные узлы паразита и не даёт краям раны слипаться. Так что мажь свой ножик пожирнее и не капризничай, иначе в рукопашной тебе придётся отбиваться от них голыми руками и польским паспортом.

— Да чтоб тебе этот паспорт каждую ночь во сне снился, турецкий ты зануда! — беззлобно огрызнулся красавчик, но всё же подцепил деревянной лопаточкой порцию едкой серой пасты и принялся тщательно втирать её в кровостоки и режущую кромку своего длинного итальянского стилета.

Мазь вела себя на удивление хитро: стоило размазать густой состав по воронёной стали, как растворитель быстро улетучивался на воздухе, оставляя на лезвии прочную, матово-серебристую плёнку, которая не стиралась пальцами и не мешала ножу свободно входить в кожаные ножны. Дюбуа без лишних слов придвинул банку к себе и точно так же, густо и без пропусков, обработал оба лезвия своего тяжёлого французского окопного ножа, после чего передал жестянку Матео.

Корсиканец подошёл к делу ещё основательнее. Натерев пастой свой широкий сапёрный тесак, которым он обычно рубил кустарник и вскрывал цинки, подрывник открыл коробку со сменными тридцатидвухзарядными барабанами для обоих штурмовых дробовиков «Атчиссон» и принялся кисточкой промазывать этим же составом завальцованные дульца каждого пластмассового патрона с серебряной картечью, чтобы при выстреле раскалённые газы увлекали частицы мази прямо в рану вместе со свинцово-серебряным снопом.

Последний час ушёл на подгонку светового оборудования. Мощные тактические прожекторы в обрезиненных противоударных корпусах встали на подствольные крепления бельгийской винтовки Пьера, пулемёта Ляха и обоих автоматических дробовиков, а на лёгкие защитные шлемы вместо разбитых вчера на мосту приборов ночного видения наёмники установили спаренные поворотные фонари с кварцевыми лампами жёсткого ультрафиолетового спектра. Плоские литиевые батареи повышенной ёмкости уложили в задние подсумки на поясе, пропустив экранированные провода под лямками разгрузочных жилетов так, чтобы ни один кабель не мог зацепиться за арматуру или дверную ручку в темноте, а кнопки включения вывели прямо под большой палец левой руки на цевье.

Пьер надел шлем, опустил защитные очки со слабым жёлтым светофильтром, чтобы не слепить самого себя отражёнными бликами, и коротко нажал кнопку на рукояти своей FN FAL.

Два скрещённых фиолетово-синих луча — один широкий со шлема, второй узкий, как кинжал, из-под ствола винтовки — ударили в сырую известняковую стену подвала в десяти шагах от верстака. Свет был настолько плотным и холодным, что на камне мгновенно проступили мельчайшие известковые прожилки и пятна старой плесени, а от нагретого кварцевого стекла сразу потянуло сухим грозовым озоном.

— Отличная люстра, командир, с такой иллюминацией можно смело открывать ночную дискотеку в любом склепе, — одобрил Драгон, проверяя ход золочёного генеральского «Кольта», оба запасных магазина которого теперь тоже были доверху набиты американскими экспансивными патронами сорок пятого калибра с серебряной начинкой. — Вопрос теперь только в том, куда именно мы понесём всю эту красоту и где прикажешь искать этого белого студиозуса с его дохлым фараоном? Город ведь двадцать километров вдоль реки и десять поперёк, мы тут можем до пенсии заглядывать под каждую кровать и спрашивать, не видал ли кто бледного парня в тёмных очках.