В отсек мгновенно ворвался бешеный, ледяной шквал. Температура в кабине рухнула за считаные секунды, выдувая тепло и бросая в лица мелкую крупу замерзшей облачной влаги. Воздух за бортом пах совершенно иначе, чем в любой другой точке планеты. Это был не просто горный или стратосферный холод: сквозь фильтры маски явственно пробивался тяжелый, железистый привкус озона, сырой прелой листвы, горелого кабеля и чего-то неуловимо мертвого, от чего волоски на затылке мгновенно встали дыбом.

Зона дышала снизу, в темноте, поджидая свежее мясо.

Желтый свет над рампой сменился ядовито-зеленым.

— Пошел! Пошел! Пошел! — перекрывая вой двигателей и свист набегающего потока, заорал выпускающий, яростно взмахивая рукой в сторону черного провала.

Рекруты поднимались слаженно, без единой заминки, словно детали одного огромного автомата. Шаг, фиксация, короткий толчок от края рифленого металла — и темные силуэты один за другим растворялись в ревущей бездне за хвостом самолета.

Пьер поднялся на ноги, чувствуя привычную, знакомую до боли тяжесть парашютного ранца за спиной. В голове не осталось ни капли хмеля, ни капли страха — только предельная, звенящая концентрация матерого волка, выходящего на охотничью тропу. Все мелкие человеческие обиды, парижские кабаки, погибшие товарищи и бесконечная смертная скука мирной жизни остались где-то там, за тысячи километров позади, в другом, игрушечном измерении. Здесь начиналась настоящая работа.

Шрам подошел к самому срезу рампы.

Внизу, сквозь разрывы тяжелых свинцовых туч, открывалась панорама, от которой захватывало дух. Земля не была абсолютно черной: в бескрайнем море глухой темноты то тут, то там вспыхивали фосфоресцирующие синие и зеленые зарницы, медленно пульсировали багровые пятна аномальных полей, а прямо по курсу мертвого падения темнели правильные прямоугольники мертвого советского города. Ни единого огонька в окнах, ни единого уличного фонаря — лишь холодные бетонные коробки хрущевок, облупленные административные здания и ржавые скелеты строительных кранов, вросшие в дикую, разросшуюся чащу.

В самом центре этих безжизненных кварталов, на площади перед массивным зданием горкома с заколоченными окнами, тускло мерцали огни посадочных фальшфейеров, очерчивая посадочную зону — сердце базы Синдиката.

— Ну, здравствуй, старая сука, — негромко проговорил Пьер одними губами, глядя в бездну. — Давно не виделись.

Наемник коротко усмехнулся разбитым ртом, шагнул с обреза рампы вперед и камнем провалился в ледяную, свистящую темноту.

Удар о потрескавшийся асфальт вышел жестким, отдавшись сухой болью в пояснице и заставив челюсти со стуком сомкнуться. Пьер спружинил на полусогнутых, мгновенно ушел в перекат через правое плечо, сминая телом жухлый бурьян, и тут же вскочил на ноги, выдергивая чеку быстрого сброса подвесной системы. Шелковый купол, на мгновение надувшийся холодным низовым ветром, с тяжелым шелестом опал на щербатые плиты, превратившись в бесформенную черную лужу посреди заросшей полынью площади.

Вокруг стояла мутная предрассветная серость. Из тумана, цепляясь за пустые глазницы выбитых окон, проступали угрюмые коробки типовых советских пятиэтажек с осыпавшейся серой штукатуркой. Чуть впереди, наполовину скрытый разросшимися кривыми кленами, высился массивный фасад Дома культуры с обломанными гипсовыми колоннами, у подножия которых сиротливо ржавел остов гусеничного трактора.

Дюбуа сорвал с лица плотную дыхательную маску, жадно втягивая ноздрями стылый сырой воздух. Легкие обожгло густым, въедливым запахом, который невозможно было спутать ни с чем другим на свете. Парижские набережные, пропахшие дорогим табаком и речной тиной, выветрились из памяти без следа. Здесь пахло застарелой болотной гнилью, горелым рубероидом, прелой осиновой листвой и едким озоном, будто над городом только что отгремела сухая гроза. А на языке, прямо под нёбом, осел знакомый до дрожи металлический привкус — словно в детстве лизнул на морозе медную монетку или стальную дверную ручку.

Шрам вытер ладонью в перчатке мокрый подбородок и шумно сплюнул под ноги. Наручный дозиметр на левом запястье не заходился истошным писком, но мерно, лениво щелкал, отбивая глухой предупреждающий ритм: сорок пять микрорентген в час, для этих мест считай курортная норма.

Рядом, метрах в двадцати левее, с глухим хлопком приземлился второй парашютист. Сутулый крепыш с седой щетиной, летевший в самолете неподалеку от Пьера, погасил стропы коротким рывком, ловко подобрал полотнище под мышку и, не тратя времени на раскачку, вскинул короткий карабин, беря на прицел угол ближайшего гастронома.

— Чисто, — глухо бросил седой сквозь зубы на ломаном немецком, даже не оборачиваясь. — Подтягивайся к мозаике, сержант, не свети задницей на открытом пространстве. Здесь на крышах иногда такие сквозняки гуляют, что голова отдельно от туловища улетает.

Чуть дальше по площади шумно плюхнулись еще трое: один зацепил стропами ржавую опору освещения, выругался по-польски грязно и размашисто, но быстро перерезал фалы ножом и скатился на землю. Группа рассыпалась по периметру без лишней суеты, занимая мертвые зоны за бетонными цветочницами и покосившимися фонарными столбами. Эти люди не нуждались в командах: каждый знал свой сектор, каждый умел слушать тишину.

А тишина в Мёртвом городе была особенной. Не мирной, не лесной, а давящей, упругой, словно натянутая резиновая мембрана. В ней не пели птицы, не шуршали в траве полевки, не шумели шины далеких автомобилей. Лишь сырой осенний ветер лениво поскрипывал полуоторванным листом жести на крыше горисполкома да где-то в глубине заброшенных дворов протяжно, на одной высокой ноте капала вода из пробитой трубы. Это безмолвие казалось живым — город не спал, он затаился, разглядывая чужаков сотнями черных оконных проемов и словно примеряясь, в какую аномалию удобнее втоптать незваных гостей.

Пьер медленно повел плечами, разминая затекшую под тяжелым бронежилетом спину. Пальцы привычно пробежались по застежкам снаряжения: подсумки на месте, тяжелая рукоять охотничьего тесака под левой рукой, приклад штурмовой винтовки плотно упирается в ключицу. Мышцы, нывшие последние месяцы от безделья и кабацкой сытости, налились привычной, пружинистой тяжестью. Сердце билось ровно, без перебоев, прогоняя по венам густую кровь.

Странное дело: в благополучном Париже, среди сытых буржуа и выглаженных костюмов, он чувствовал себя калекой, заблудившимся стариком, которому по ошибке забыли выписать свидетельство о смерти. А здесь, на растрескавшемся асфальте среди ядовитых трав и радиоактивной пыли, где каждый неосторожный шаг мог превратить человека в мешок с переломанными костями, дыхание вдруг стало глубоким и легким. Тело вспомнило эту проклятую землю само, без подсказок рассудка: колени сами чуть согнулись, центр тяжести сместился вперед, а взгляд начал машинально сканировать пространство перед носками ботинок, выискивая едва заметную рябь в воздухе или подозрительно ровные круги пожухлой травы.

Из глубины заколоченного подъезда Дома культуры бесшумно вынырнули двое часовых в тяжелых бронекостюмах с опущенными шлемами и синими нашивками на предплечьях. Старший вскинул руку, показывая условный знак свободной тропы, и негромко свистнул сквозь зубы.

— Прибыли, значит, — пробормотал Шрам, подхватывая автомат поудобнее и делая первый шаг по битому стеклу. — Ну что ж, пора знакомиться с новыми хозяевами жизни.

Тяжелая брезентовая штора, пропитанная огнеупорным составом и десятилетней въевшейся пылью, с глухим шелестом отсекла мутный рассвет Мёртвого города. За ней сразу начинался полумрак просторного вестибюля бывшего Дома культуры — сырой, пахнущий оружейным щелочным маслом, горелой проводкой, застарелой мочой и едким паром от варящегося в закопченном ведре солдатского варева.

Здание давно перестроили под нужды гарнизона, не заботясь об эстетике советского неоклассицизма. Огромные мозаичные панно, прославлявшие покорителей мирного атома, строителей коммунизма и счастливых колхозниц с тяжелыми снопами пшеницы, почти целиком скрывались за трехслойными баррикадами из мешков с влажным речным песком. Поверх гипсовых барельефов были наспех прикручены саморезами листы баллистической стали, а там, где когда-то звенел гардероб, теперь громоздились штабеля зеленых цинков с натовской маркировкой и ящики из-под тяжелых бронебойных патронов калибра двенадцать и семь.