Внутри царил тот особый, деловитый и циничный гул, который возникает исключительно в местах скопления высокооплачиваемых головорезов со всего белого света. Здесь говорили сразу на пяти языках, щедро разбавляя речь отборной международной бранью, но этот Вавилон наемников понимал друг друга с полувзгляда.

У широкой парадной лестницы, на перевернутом фанерном ящике из-под минометных мин, сидел пулеметчик — массивный, похожий на вросший в землю гранитный валун серб с лохматой седеющей бородой и сломанным, ушедшим набок носом. На засаленных коленях балканца покоился разобранный единый пулемет, и наемник методично, с медитативной размеренностью пахаря, чистил газовый поршень куском промасленной портянки.

— Радован, матерь твою, ты опять эту дрянь на всю казарму раскочегарил? — донеслось со стороны бильярдного стола, на котором вместо шаров стояли аккумуляторы и портативные рации на зарядке.

Голос принадлежал долговязому парню в расстегнутом полевом кителе расцветки британского DPM. На его худом, бледном лице с острой крысиной челюстью кривилась недобрая ухмылка человека, который слишком долго не спал и успел позабыть значение слова «страх». Звали его Смитти, и в узких кругах шептались, что из Ольстера парень утек за пару часов до того, как военная полиция собиралась надеть на него браслеты за излишнее усердие при допросах ирландских боевиков.

— Пей свой чай, островная крыса, и не гавкай под руку, — не поднимая взгляда от железа, глухо отозвался серб на тяжелом, ломаном английском. — Чай для баб и лондонских педерастов. А в этом ведре варится лекарство от здешней хмари. Кто не пьет цикорий с перцем, у того к вечеру кишки через задницу вытекут от местной воды.

Рядом, привалившись широченной спиной к мраморной колонне, тихо гоготнул третий — гигант с медной от южного солнца кожей и выцветшими до белизны усами. Бывший юаровский наемник из «Коутфут», известный на базе под кличкой Боер, неторопливо строгал широким охотничьим тесаком вяленую полосу говядины, аккуратно отправляя волокнистые куски в рот прямо с лезвия. На его мускулистых предплечьях синели застарелые армейские наколки с девизами южноафриканской пограничной войны, перемежавшиеся глубокими следами от когтей какой-то явно не земной твари.

— Пускай пьет, Радован, — лениво протянул бур с характерным гортанным акцентом африкаанс. — Парень привык, что ему королева каждое утро греет кружку с молоком. Вот прижмет его на северных болотах ночью, когда вокруг снорки хороводы водить начнут, мигом сербский деготь покажется божьей росой.

Пьер Дюбуа медленно шел сквозь вестибюль, не торопясь сбрасывать тяжелый штурмовой ранец. Француз приметил всё: и грамотно расставленные в углах станковые пулеметы, перекрывавшие входные сектора перекрестным огнем, и растянутую под потолком маскировочную сеть, глушившую блики от редких ламп, и то, как часовые у бронедверей в подвал не выпускали из рук рукояти взведенных карабинов. Это была не шайка пьяных контрабандистов или идейных фанатиков, сбившихся в кучу ради высоких речей. В Мёртвом городе окопалась элита синдиката — люди, продававшие свои умения за тяжелую монету и привыкшие обустраивать оборону по всем правилам фортификационной науки даже в самом сердце преисподней.

Среди группы вновь прибывших рекрутов, топтавшихся у колоннады в ожидании распределения, заметно нервничал один молодой итальянец. На нем был новенький, еще не знавший окопной грязи швейцарский камуфляж, а на бедре болталась дорогая кобура с хромированным пистолетом. Парень явно пытался выглядеть крутым профессионалом, выпячивал челюсть и громко звенел карабинами, но бегающие зрачки и нервные подергивания плеча выдавали его с головой.

— Слышь, дед, — итальянец шагнул к ведру с кипящей бурой жижей, стоявшему на примусе у лестницы, и пнул носком ботинка пустую консервную банку. — Где тут у вас комендант сидит? Нас в Париже заверяли, что нас встретят офицеры связи, проведут инструктаж и выдадут ключи от комнат. Мы торчим на этом сквозняке уже пятнадцать минут, а вокруг только вонь и ржавчина.

Радован медленно поднял голову. В его мутных, налитых тяжелой усталостью глазах не отразилось ни удивления, ни злости — лишь бесконечное, ледяное равнодушие старого бойцового пса, мимо которого тявкнула дворовая шавка. Серб аккуратно положил чистый затвор на кусок брезента, вытер широкие, в трещинах и мозолях пальцы о штанину и потянулся к кобуре на поясе.

Бритт Смитти мгновенно осклабился, вытягивая шею в предвкушении бесплатного цирка, а южноафриканец даже жевать перестал, застыв с тесаком в полудюйме от губы.

— Ключи от комнат? — негромко переспросил серб на чистейшем русском, выделив каждое слово с пугающей вескостью. Затем перешел на английский: — Слышь, римский гладиатор. Комната у тебя будет на три метра под глиной, если ты сейчас же не уберешь свое копыто от моего завтрака. А комендант сидит в третьем кабинете налево. Только ты к нему не ходи. Он с утра не в духе, потому что вчера ночью двое таких же нарядных петухов решили прогуляться за околицу без детектора и превратились в фарш на глазах у патруля. Комендант потом три часа лично отскребал их мясо от брони головного БТРа.

Итальянец побледнел, спесиво дернул плечом, но благоразумно отступил на пару шагов назад, вжимая голову в воротник.

Пьер тихо усмехнулся себе в усы. Эта казарменная проверка новичков «на вшивость» была стара как мир. В любом гарнизоне, от Французской Гвианы до берегов Персидского залива, старые волки встречали пополнение одинаково — скалили клыки, обламывали рога самым ретивым и смотрели, сломается ли зеленый рекрут от первого же жесткого окрика.

Дюбуа подошел к примусу, не обращая внимания на притихших новобранцев. Его походка — мягкая, чуть заваливающаяся на внешнюю сторону стопы, типичный шаг человека, отшагавшего тысячи километров по песчаным барханам и разбитым гравийным колеям, — не осталась незамеченной.

Шрам молча достал из бокового кармана разгрузки старую, помятую алюминиевую кружку со следами копоти, зачерпнул из ведра обжигающей темной жижи почти до краев и поднял глаза на серба.

— Воды не перелил, Радован? — спокойно произнес Пьер по-французски, а затем плавно перешел на тот жесткий, рубленый сербохорватский, на котором изъяснялись наемники в Боснии и Косово. — Или опять экономишь на зерне, как тогда под Баня-Лукой?

Серб замер. Пальцы ветерана, сжимавшие ветошь, дрогнули. Он медленно поднялся во весь свой исполинский двухметровый рост, вглядываясь в серое, покрытое глубоким кривым рубцом лицо стоящего перед ним француза. Тяжелая челюсть балканца шевельнулась, борода дернулась в широком, изумленном оскале, обнажившем редкие железные коронки.

— Твою мать… Дюбуа? — пророкотал серб так, что с лепнины на потолке посыпалась белая труха. — Шрам, черт тебя дери через колено! А мне ребята из второго батальона клялись на Библии, что тебя три года назад сожгли вместе с катером где-то на реке в Кот-д’Ивуаре! Говорили, от тебя только дымящаяся пряжка от легионерского ремня и осталась!

— Ребята из второго батальона всегда слишком много болтали языком, вместо того чтобы вовремя менять огневые позиции, — Шрам отхлебнул из кружки.

Варево оказалось чудовищным: горький, смолистый настой из жженого ячменя, перца чили и капли технического спирта для дезинфекции продрал глотку до самого желудка, оставив на нёбе вкус жженого железа. Но именно эта отрава мгновенно разогнала остатки головной боли, заставив кровь быстрее бежать по жилам. Пьер довольно крякнул и вытер губы рукавом:

— Крепко. Как раз чтобы не заснуть на посту, пока местные мертвецы царапаются в ставни.

Боер у колонны опустил нож и внимательно оглядел Дюбуа с ног до головы, задержав взгляд на старых шрамах на шее и спокойных, цепких глазах наемника.

— Легионер, значит, — констатировал южноафриканец, кивая сам себе. — Слышал о тебе. Еще вчера в офицерской столовой кэп обмолвился, что ждет одного старого черта из Парижа, который умеет стрелять на слух и не задает дурных вопросов бухгалтерии. Я — Кобус.