Наёмники быстро заканчивали экипировку. Дюбуа натянул на голову чёрную трикотажную балаклаву с выцветшим белым рисунком черепа на лицевой части, которая впитывала пот и не давала пыли лезть в рот и ноздри, а поверх неё ловко, по старой легионерской привычке, обмотал шею и макушку плотным клетчатым арабским платком-куфией, оставив открытой лишь узкую полоску вокруг серых глаз. Лёгкий защитный шлем с закреплённым на лбу и поднятым пока вверх двухтубусным прибором ночного видения для работы в тёмных подвалах без электричества сел на голову как влитой.

— Пацаны, гляньте на нашего командира, вылитый ангел смерти из арабских сказок! — ухмыльнулся Драгон, завязывая свой собственный платок на манер пиратской банданы и проверяя подачу ленты из брезентового короба в приёмник укороченного пулемёта Minimi. — Если этот старый боров Хаддад увидит в дверях такую нарядную рожу с черепом, у него инфаркт случится раньше, чем Матео успеет нажать на кнопку взрывателя!

— Идите вниз к машине и прогревайте двигатель, я догоню вас через две минуты, — сказал Пьер, поправляя ремень тяжёлой винтовки на груди и беря со стола рацию ближней связи. — Мне нужно проверить чёрный ход.

Дождавшись, пока тяжёлые ботинки Ляха, Матео и Тарика простучат по мраморным ступеням вниз, а Эль Турко мягко прикроет за ними входную дверь квартиры и вернётся к своему стрелковому столу, Дюбуа спустился на один пролёт ниже и остановился на полутёмной площадке третьего этажа.

Здесь было тихо и прохладно. Высокое узкое окно во двор было забрано старым цветным витражом с потускневшими синими и жёлтыми стёклами, сквозь которые послеполуденное каирское солнце падало на каменный пол длинными косыми полосами. Снизу, со двора, доносилось глухое ворчание заведённого Тариком мотора ремонтного фургона, а где-то далеко за рекой, не переставая ни на секунду, выли сирены и бухали тяжёлые, раскатистые взрывы, словно там уже вовсю шла настоящая война.

Пьер прислонил винтовку к стене, стянул с правой руки стрелковую перчатку с обрезанными пальцами, оттянул вниз край балаклавы с нарисованными зубами черепа и достал из нагрудного кармана разгрузки свой старый, потёртый мобильный телефон.

Нажав знакомые кнопки, наёмник прижал прохладный пластик к уху и закрыл глаза, прислоняясь затылком к холодной штукатурке стены.

— Жанна? Это я, родная, — совсем тихо проговорил он в полумрак подъезда, и его огрубевший от пыли и табака голос сразу стал мягким и спокойным. — Я буквально на минутку, у нас тут как раз перерыв перед тем, как закончим с бумагами. Слышишь меня нормально? Тут связь сегодня какая-то странная, в городе гроза собирается или ветер с пустыни помехи гонит.

Он помолчал немного, внимательно вслушиваясь в тишину трубки, и уголки его губ под сдвинутой маской дрогнули в бережной улыбке.

— Да, тут оказалось даже быстрее, чем мы с Виктором рассчитывали. Хозяева торопятся уехать, так что мы сейчас подпишем последние акты приёмки, погрузим ящики и часа через два уже будем полностью свободны. Я же говорил тебе, что поездка пустяковая, больше собирались. Что ты там делаешь сейчас? Наверняка опять возишься со своими цветами на веранде или затеяла печь тот яблочный пирог с корицей?

Пьер перевёл взгляд на пыльное витражное стекло, за которым в раскалённом мареве над крышами Замалека кружилась стая чёрных ворон, встревоженных дымом с восточного берега.

— Ты только не вздумай ждать меня сегодня со звонком до полуночи, ложись спать вовремя, — попросил он с тёплой, почти виноватой заботой в голосе. — Мы вечером сразу сядем на катер и пойдём вниз по реке к морю, там связи может не быть до самого утра. Как только поднимемся на борт судна в Александрии, я сразу наберу тебя с корабля. Не волнуйся ни о чём, моя хорошая, со мной всё в полном порядке. До скорого, родная.

Дюбуа осторожно отнял телефон от уха, несколько мгновений подержал его на раскрытой ладони, глядя на тёмное, покрытое сеткой старых царапин стекло, затем бережно убрал аппарат обратно в нагрудный карман у сердца и застегнул клапан на две пуговицы.

Лицо ветерана снова стало жёстким и непроницаемым, будто высеченным из серого камня. Натянув балаклаву с черепом обратно на нос, он надел перчатку, подхватил за цевьё тяжёлую винтовку FN FAL и коротким нажатием клавиши включил гарнитуру рации на воротнике.

— Турок, я на выходе. Как картинка во дворе?

— Грузят последние четыре ящика, Пьер, — тут же отозвался в наушнике спокойный голос снайпера, сопровождаемый сухим щелчком снимаемого с предохранителя «Маузера». — Генерал уже спустился с крыльца и садится на переднее сиденье броневика, а его молодая козочка с телохранителем грузят чемоданы в задний отсек. У вас ровно две минуты до того, как они закроют двери.

— Принял, держи пулемётчика на мушке и бей по моей команде, — ответил Шрам, бесшумно толкая плечом заднюю дверь подъезда и выходя в слепящее пекло двора, где у ступенек уже подрагивал готовый к броску фургон с его людьми. — Начинаем работу, парни. Живыми у ворот никого не оставлять.

Сорваться с места посреди бела дня генералу так и не дали его же собственные покровители из каирского гарнизона. Едва группа Дюбуа спустилась к фургону во двор, как по улице ибн-Занки с оглушительным грохотом траков прошла колонна египетских десантников на бронетранспортёрах, наглухо перегородив выезд к мосту железобетонными блоками и рогатками с колючей проволокой. Командир патруля тридцать минут кричал на выбежавшего к воротам Хаддада через мегафон, угрожая расстрелять инкассаторский грузовик из крупнокалиберного пулемёта, если ливанец посмеет высунуть нос на проезжую часть до особого распоряжения военного коменданта. В итоге взбешённый старик, проклиная местные порядки и собственную жадность, приказал запереть недогруженный броневик во дворе, а сам вместе с заветным алюминиевым чемоданчиком, молодой женой и личной охраной поднялся обратно на третий этаж, решив дождаться темноты, когда с военными на блокпосту можно будет договориться за наличные без лишних свидетелей.

Густые фиолетовые сумерки упали на остров Замалек к семи часам вечера, но долгожданной прохлады с реки они не принесли. От медленной, маслянистой воды Нила поднимался тяжёлый пар, смешанный с удушливой гарью сотен пожаров, которые теперь полыхали по всему восточному берегу от Булака до самой цитадели. Небо над городом светилось тревожным медно-красным заревом, а ветер гнал через протоку мелкий чёрный пепел, оседавший на широких листьях пальм и садовых магнолий.

Пьер стоял по пояс в тёплой, пахнущей тиной и старым мазутом воде под сгнившими деревянными сваями лодочного причала, в полусотне шагов от залитой голубоватым светом чаши генеральского бассейна. За спиной наёмника бесшумно, словно три тёмные тени, выходили на берег Лях, Матео и Тарик. Перебраться сюда с соседнего заброшенного участка вдоль кромки камышей оказалось делом десяти минут: ливанские часовые слишком надеялись на четырёхметровую кирпичную стену и камеры с уличной стороны, мало обращая внимания на тёмную воду за садовой балюстрадой.

Дюбуа поднял левую руку и дважды легко щёлкнул пальцами по клавише тангенты на воротнике, подавая условный сигнал.

В наушнике тут же раздался тихий шорох и спокойный, чуть ленивый голос Эль Турко, который к сумеркам успел перебраться с четвёртого этажа жилого дома на верхний ярус соседней бетонной стройки, откуда внутренний двор виллы просматривался как на ладони:

— Вижу вас у причала, Пьер. На плоской крыше над гаражом пулемётчик наконец-то перестал бегать вниз за сигаретами и устроился за парапетом, а второй часовой гуляет по балкону второго этажа прямо над вашими головами. У обоих ночные бинокли старого образца, но они ими почти не пользуются, больше смотрят на пожары за рекой. Убираю верхних через три секунды.

Наёмник в воде приподнял голову, глядя сквозь опущенные окуляры прибора ночного видения на верхнюю террасу особняка.

Спустя мгновение со стороны недостроенного здания донёсся едва различимый за шумом речной волны и далёкими сиренами глухой звук, похожий на сухой треск сломанной ветки. Тяжёлая дозвуковая пуля калибра семь шестьдесят два на пятьдесят один, выпущенная из длинного ствола «Маузера» с массивным интегрированным глушителем, прошла восемьдесят метров по пологой дуге и вошла часовому на балконе точно под левое ухо. Ливанец в пятнистой куртке даже не успел понять, что произошло: его руки мягко соскользнули с мраморных перил, колени подогнулись, и он без единого звука осел на каменный пол террасы за широкими вазонами с геранью, так что снизу со двора его исчезновения никто не заметил.