— Пьер, — наемники скупо пожали руки. Ладонь бура походила на кусок задубевшей буйволиной кожи, в которой чувствовалась чудовищная, сокрушительная сила.

— Ну что, Пьер, добро пожаловать в наш уютный санаторий для душевнобольных, — хрипло заржал Смитти, спрыгивая с края бильярдного стола и подходя ближе. Бритт бесцеремонно сунул нос в кружку Дюбуа и сморщился. — Ты гляди, пьет эту смолу и даже не чешется. Сразу видно человека с тяжелым колониальным прошлым. А мы тут, знаешь ли, всё больше о высоком рассуждаем. Вот вчера спорили, чей труп дольше пролежит на солнцепеке возле аномалии «жарка» — жирного торговца или худого сталкера. Радован ставил на толстяка, а я считаю, что жир быстрее закипает и взрывается, как дешевая сосиска на гриле.

— Зависит от влажности воздуха и настройки клапанов на комбезе, — без тени улыбки заметил Шрам, допивая адский напиток до последней капли. — В девяносто седьмом мы под Припятью видели одного умника из внутренних войск, который влетел в термическое поле прямо в полной общевойсковой химзащите. Резина спеклась с кожей за полторы секунды. Он бежал еще метров двадцать, пока легкие не выгорели изнутри. Зрелище на любителя, но тушенкой пахло знатно.

Смитти замер на секунду, ошарашенно моргнул, а затем зашелся сухим, лающим хохотом, хлопая себя по ляжкам:

— Наш человек! Слышишь, Кобус? Наш человек приехал! Никаких соплей, чистая анатомия!

В глубине коридора, за железной дверью с надписью «Дирекция», глухо щелкнул массивный засов. На пороге показался высокий, сухощавый немец с аккуратно подстриженными светлыми висками и холодным, словно хирургический скальпель, взглядом серых глаз. На нем был идеально вычищенный немецкий комбинезон без единой лишней складки, а планшет на бедре блестел свежим пластиком.

— Отставить балаган, — негромко, но с той особой офицерской интонацией, которая заставляет роту вытягиваться во фрунт, произнес немец. — Дюбуа?

— Я, — отозвался Пьер, ставя пустую кружку на ящик.

— Комендант ждет тебя через двадцать минут. Сначала спустись на нулевой уровень, отметишься у интенданта и заберешь свое спецснаряжение из персональной ячейки. Пропуск уже в терминале. Шевелись, сержант, график сдвинулся, у штаба для тебя есть срочная работа за периметром.

Немец развернулся на каблуках и исчез в темноте служебного отсека, оставив дверь приоткрытой.

Радован снова взялся за тряпку, с усмешкой глядя на старого товарища снизу вверх:

— Слышал, Шрам? Курт шутить не любит. Он из бывших спецов бундесвера, у него в голове вместо мозгов устав караульной службы вшит. Давай, топай вниз. Твой схрон в самом дальнем тупике под сценой. Крид туда лично два дня назад какие-то длинные ящики затаскивал под охраной. Видать, приготовил для тебя что-то особенное.

— Посмотрим, насколько щедрым оказался наш белобрысый капитан, — хмыкнул Дюбуа.

Он поправил лямку автомата, коротко кивнул ветеранам и уверенным, тяжелым шагом направился к узкой железной лестнице, ведущей во тьму сырых подземелий Мертвого города. Здесь, среди запаха пороха, циничных шуток о смерти и холодного расчета профессионалов, он чувствовал себя на своем месте. Осенний Париж с его сытыми буржуа казался теперь не более чем дурным, далеким сном, от которого наемник наконец-то проснулся.

Лестница уходила в темноту крутыми, выщербленными ступенями, по краям которых змеились толстые пучки бронированных кабелей в мокрой матерчатой оплетке. Чем глубже спускался Дюбуа, тем слабее становился казарменный шум вестибюля, уступая место монотонному, утробному гулу вентиляционных шахт и мерному стуку конденсата, срывающегося с замшелых потолочных плит. Воздух здесь был значительно холоднее, густой и сырой, с тем неистребимым душком советских бомбоубежищ, где десятилетиями консервировались запахи прелой резины индивидуальных аптечек, карболки и застоявшейся в дренажных приямках ржавой воды.

На нижнем ярусе, за распахнутой тяжелой гермодверью с чугунным штурвалом запора, начинался длинный коридор технического узла. Аварийные лампы под проволочными колпаками бросали на покрытые солевыми разводами стены тусклый желтый свет, в котором лениво кружились пылинки.

В широком ответвлении туннеля, где когда-то размещался склад гражданской обороны, а теперь царило хозяйство службы снабжения, горел яркий галогеновый прожектор. За длинным верстаком, сколоченным из массивных шпал и обшитым оцинкованной жестью, сидел немолодой человек в засаленном кожаном фартуке поверх термобелья. Его круглое лицо, изборожденное глубокими морщинами и оспинами от пороховых ожогов, освещала гибкая лампа на струбцине. Оружейник с виртуозной скоростью перебирал мелкие детали спускового механизма, орудуя тонким пинцетом и плоским надфилем.

Услышав тяжелые шаги Шрама по бетонному полу, старик даже не поднял головы, лишь привычно скользнул взглядом по носкам ботинок гостя:

— Если ты за патронами для дежурного взвода, иди к сербам на рампу, я еще не закончил ревизию цинков с бронебойными. А если приперся жаловаться на перекос гильзы в казеннике — вычисти сначала нагар из газовой каморы, потом открывай рот.

— Я за своим железом, мастер, — ровно произнес Пьер, останавливаясь у верстака и бросая на жесть пластиковую карточку с личным идентификатором Синдиката.

Оружейник отложил надфиль, взял карту испачканными в графитовой смазке пальцами и провел ею через щель считывателя на портативном терминале. Аппарат коротко пискнул, на тусклом зеленом экранчике пробежали строки кода, сменившись крупным значком категории допуска и фамилией Дюбуа.

Взгляд мастера изменился. Исчезла дежурная сварливость складского сидельца, сменившись настороженным, оценивающим любопытством, с каким бывалые патологоанатомы разглядывают редкий и сложный случай.

— А, француз… — протянул старик на чистом русском с едва уловимым прибалтийским акцентом. — Пьер, значит. Капитан Крид три дня назад лично спускался, предупредил, чтобы я подготовил восьмой отсек под сценой и никого туда не подпускал даже под дулом пулемета. Говорил, прибудет капризный заказчик с особыми запросами. Пойдем, поглядишь, чего тебе навезли.

Оружейник снял со стены тяжелую связку ключей на стальном кольце, хромая на левую ногу, поплелся в глубь бокового коридора. Миновав два поворота, они остановились перед решетчатой стальной дверью с массивным врезным замком. За ней скрывалась небольшая сводчатая комната, до самого потолка заставленная герметичными черными кейсами из ударопрочного пластика с клапанами выравнивания давления.

Мастер включил свет, и комната озарилась резкими белыми лучами люминесцентных ламп. В воздухе стоял густой, почти пьянящий аромат заводской оружейной смазки, свежего оружейного полимера и сухого картона.

— Ну, выбирай, благородие, — старик скрестил руки на груди, прислонившись к дверному косяку. — Крид для тебя выбил специальный бюджет из европейского филиала. Тут тебе и новенькие бельгийские штурмовые модули с электронным спуском, и немецкие комплексы с встроенными лазерными дальномерами и программируемыми прицельными сетками. Чудо инженерной мысли, стреляет хоть из-под воды, хоть из космоса.

Шрам неторопливо прошелся вдоль стеллажей. Он подошел к открытому длинному ящику, где на формованном поролоне покоилась ультрасовременная штурмовая винтовка в футуристическом корпусе из светло-серого углепластика. Француз вынул ее за цевье, вскинул к плечу, прислушиваясь к ощущениям. Оружие было непривычно легким, почти невесомым, напичканным сенсорными кнопками, разъемами для подключения тактического шлема и сложными диоптрами.

Дюбуа скривил губы и с сухим стуком вернул дорогую игрушку обратно в поролоновое гнездо:

— Дерьмо собачье. Вся эта электроника сдохнет через три часа после первого же серьезного радиоактивного тумана или вспышки аномального поля. А когда в направляющие этого пластикового шедевра забьется здешняя радиоактивная глина пополам с болотной тиной, его заклинит намертво. И чем я буду выбивать застрявшую гильзу в полевых условиях? Пальцем ковырять?