Шрам взял КС-23 в руки, ощутив тяжелую, сердитую плотность оружия. Затвор передернулся с сухим, громогласным лязгом, напомнившим падение гильотины. Для работы накоротке в лесных зарослях или на случай внезапной встречи с тяжелыми штурмовиками в экзоскелетах более надежного аргумента в Зоне не существовало: пуля такого калибра не оставляла раненых, ломая бронеплиты за счет колоссальной кинетической энергии.

— Пойдем, отстреляем немца, — бросил француз, направляясь в подземную стрелковую галерею.

Тир арсенала представлял собой длинный, сырой тоннель длиной в сто метров, упиравшийся в засыпанный песком штабель из старых танковых покрышек. С потолка медленно капала ржавая вода, воздух был неподвижным и пах многолетней пороховой гарью.

Дюбуа опустился на одно колено у стрелкового столика, зарядил карабин обоймой тяжелых патронов и прильнул к резиновому наглазнику оптики. В ста метрах впереди, освещенная тусклой лампочкой, белела стандартная грудная мишень с зелеными кругами.

Палец мягко лег на спуск. Выдох.

Тх-х-лоп.

Звук выстрела с титановым глушителем прозвучал удивительно сухо и негромко, больше походя на резкий хлопок лопнувшего толстого брезента на ветру. Никакого пламени из ствола — лишь легкое облачко сизого дыма лениво вытекло из перфорированных отверстий банки.

В глубине галереи раздался глухой, чавкающий шлепок: тяжелая пуля калибра 7,92 вошла аккуратно в перекрестье десятки, вырвав из резиновой покрышки позади мишени кусок корда размером с кулак.

Шрам быстро и размеренно отработал еще четыре выстрела, укладывая пули с интервалом в секунду. Пробоины на мишени слились в одну рваную дыру чуть выше центрального круга — винтовка держала великолепную кучность, не требуя дополнительных поправок барабанчиками.

— Снайперская работа, — одобрительно хмыкнул Наум, забирая карабин для остывания. — Оптика сидит мертво. Ну а пушку пробовать не будем, а то мне тут штукатурку с потолка осыпет, потом до утра метлой махать.

Француз молча кивнул, вернулся к верстаку и принялся методично укладывать снаряжение.

В походный ранец легли запасные патроны к обеим системам, матерчатые подсумки под патроны двадцать третьего калибра, закрепленные на левом бедре, портативный набор для чистки оружия со смазкой, фляга со спиртом, перевязочные пакеты и пара банок тушенки. Карабин занял свое место на широком мягком ремне за спиной, а тяжелый КС-23 Шрам устроил на тактической трехточке на груди, отрегулировав длину стропы так, чтобы тяжелый ствол не мешал быстрому шагу.

Наум молча налил из жестяного чайника две кружки крепкого чифиря, подвинул одну французу и протянул пачку папирос:

— Ты уходишь насовсем, сержант? Глаза у тебя сегодня пустые. Такие глаза бывают у тех, кто уже видит дорогу за колючкой.

Дюбуа взял кружку, сделал глоток обжигающего, горького настоя и медленно затянулся крепким табаком:

— Насовсем, дед. Если этот заказ закроется гладко — я больше не вернусь в эту грязь. Хватит кормить вшей по подвалам.

— И правильно, — вздохнул оружейник, глядя на темные своды подвала. — Зона — она ведь не отпускает тех, кто в ней задержался дольше положенного. Она из человека всю душу вытягивает по капле, оставляя только пружину да боек. Если есть куда уходить — уходи и назад не оглядывайся.

Шрам затушил окурок в банке с опилками, проверил затяжку боковых ремней на бронежилете и закинул ранец на плечи.

Никаких долгих рукопожатий, никаких пафосных слов наемник говорить не стал. Он лишь коротко коснулся двумя пальцами края вязаной шапки, повернулся и размеренным, бесшумным шагом вышел из оружейного трюма.

Впереди была узкая подземная галерея северного дренажа, за которой начиналась холодная, опасная ночь — тропа на Армейские склады, где старого наемника ждала его последняя охота.

Северный дренажный коллектор Мёртвого города выплюнул Шрама в стылую, промозглую черноту приграничных оврагов за три часа до первых признаков рассвета. Здесь кончался асфальт и начиналась ничейная, изрезанная весенними паводками земля, где за каждым полусгнившим можжевеловым кустом могла притаиться бродячая аномалия или чужой растянутый шнур с гранатой на конце.

Воздух в низинах стоял тяжелый, сырой, напитанный прелой листвой, радиоактивным суглинком и тем специфическим душком тухлой болотной воды, от которого во рту вяжет даже сквозь угольный фильтр армейского респиратора.

Француз шел один. Тяжелый карабин Маузера с массивной титановой банкой глушителя лежал на мягком ремне за правым плечом, не цепляя ветви, а на груди на трехточечном тактическом подвесе покоился циклопический карабин КС-23. Ствол двадцать третьего калибра был заряжен тяжелой шрапнелью, палец в тонкой стрелковой перчатке привычно грел скобу спуска, а каждый шаг выверялся с точностью маятника.

Одиночный марш с таким весом требовал особой солдатской походки. Пьер ступал мягко, с носка на внешнее ребро подошвы, чуть сгибая колени и пружиня в пояснице. Вес тела переносился плавно, чтобы кованые набойки ботинок не скребли по мерзлой гальке и не издавали предательского хруста. Наемник буквально перетекал от одной промоины к другой, растворяясь в сером клубящемся тумане и замирая на пару вдохов перед каждым открытым перекатом, чтобы вслушаться в ночные шорохи.

Впереди, на господствующей гряде холмов, начинались владения «Свободы».

Старая советская войсковая часть, переоборудованная анархистами в неприступную цитадель, ночью никогда не спала полностью. На гребне сопки лениво ворочались два мощных прожектора на высоких деревянных вышках. Их широкие мутно-желтые световые конусы полосовали сырую мглу, выхватывая из темноты то остов брошенной радиолокационной станции, то ряды колючей проволоки, то щербатые кирпичные стены казарм. Попадать в эти световые пятна было равносильно самоубийству: анархисты, несмотря на всю свою показную безалаберность, держали на вышках пулеметы ДШК и стреляли во всё, что шевелилось за внешним валом, без предупредительных окликов.

Дюбуа сполз на дно глубокой мелиоративной канавы, по которой струился мутный, покрытый радужной маслянистой пленкой ручей. Вода здесь фонила так, что наручный дозиметр глухо щелкал в подсумке, отсчитывая микрорентгены, зато высокие глинистые берега наглухо укрывали человека от оптических приборов с холма.

Он двигался по щиколотку в липкой жиже, огибая базу по широкой восточной дуге, когда сверху, со стороны полуразрушенного мостика над канавой, донеслись голоса.

Шрам замер, словно врос в глиняную стенку оврага. Рука мягко отвела за спину тяжелый КС-23, чтобы металл не звякнул об антабку.

Прямо над головой на деревянном настиле мостков стояли двое часовых «Свободы». Наемник отчетливо слышал скрип мокрых досок под их ногами, чирканье кремня о колесико зажигалки и терпкий, смолистый запах ядреной конопляной самокрутки, поплывший в сырой туман.

— … да брось ты, Косой, холодно же как в собачьей будке, — послышался хриплый, простуженный голос парня в камуфляже. — Затянись разок, сразу кровь по жилам побежит. До пересменки еще два часа, а старшой в казарме опять с дежурным в нарды режется, носа на мороз не кажет.

— Отвяжись со своей травой, — буркнул второй, постарше, раздраженно сплевывая в канаву. Темный комок слюны шлепнулся в воду в двух шагах от сапога затаившегося француза. — Нас Чехов за такой косяк на часах лично на минное поле отправит ромашки собирать. Ты лучше скажи, с Барьера пацаны не звонили? Что там насчет перемирия слышно?

— А чего там слышать? — первый боец сладко и шумно затянулся, огонек самокрутки на секунду озарил снизу его заросший рыжей щетиной подбородок. — Наш Миклуха с долговским майором уже неделю шушукаются. Горничев этот, зам Воронина, вроде мужик с понятиями. Понял, видать, что с нами воевать — только бойцов в землю закапывать. Говорят, они на Свалке нейтральную полосу чертить будут, чтоб сталкеров не кошмарить и патроны попусту не жечь. Глядишь, к зиме блокпосты объединим, заживем по-человечески…