Оглядевшись по сторонам и убедившись, что на терриконах нет наблюдателей, француз сбросил с плеча лямку волокуши и протолкнул тюк вперед, в темный зев колодца. Следом в сырую прохладу подземелья скользнул сам наемник.

Внутри пахло мокрым бетоном, застарелым железом и тяжелой затхлой тишиной, какая бывает только на многометровой глубине под землей.

Шрам включил подствольный фонарь на КС-23, пустив узкий луч теплого света вдоль полукруглого свода штольни. Под ногами хлюпала ледяная вода, доходившая чуть выше щиколотки, стены поросли бурыми сталактитами известкового налета, а с потолка мерно и гулко падали редкие тяжелые капли.

Пьер волок груз по затопленному коридору добрых полсотни метров, пока штрек не уперся в глухой тупик — старую вентиляционную камеру узла гражданской обороны.

Здесь было сухо. Пол в камере поднимался над уровнем воды на две ступени, а в нише за полусгнившей гермодверью стояли три пустых металлических шкафа для фильтровентиляционных установок и пара рассохшихся деревянных настилов. Это было идеальное, мертвое место: радиационный фон не превышал нормы, бродячие мутанты сюда не совались из-за узких лазов, а случайные искатели артефактов обходили затопленный сектор стороной.

Наемник с облегчением сбросил лямку с плеча, вытер рукавом взмокший лоб и достал из кармана складной нож.

Начался священный для каждого старого солдата ритуал — закладка схрона на черный день.

Пьер никогда не верил в окончательные отставки и мирную жизнь до гробовой доски. Он слишком много видел ветеранов, клявшихся навсегда забыть запах пороха, но спустя год или два возвращавшихся в окопы нищими, спившимися калеками, не нашедшими себе места среди сытых обывателей. Зона умела ждать. Если европейский рай Крида окажется пустышкой, или если наемнику придется срочно рвать когти обратно за колючую проволоку под чужим именем, этот тайник мог стать разницей между жизнью и безымянной канавой.

Дюбуа распустил узлы парусины.

Из дальнего угла камеры наемник приволок две полупустые жестяные банки технического солидола — густой, темно-коричневой мази с резким запахом минеральных масел, оставшейся здесь со времен советских сантехников. Смазка сохранилась безупречно под толстым слоем застывшей парафиновой корки.

Француз действовал споро и методично.

Каждый автомат должан был разобран до последнего винтика. Затворные рамы, боевые пружины, поршни и патронники щедро, густым слоем покрывались липким солидолом, защищавшим сталь от любой сырости на десятилетия вперед. Оружие наемник заворачивал в плотную промасленную бумагу, найденную в ящиках из-под фильтров, а затем туго утягивал полиэтиленовой пленкой, сплавляя швы открытым пламенем зажигалки.

Пулемет Варяга лег на дно металлического ящика первым. Рядом ровными рядами легли законсервированные автоматы, магазины, снаряженные под завязку, и нетронутые цинки с патронами. Туда же Шрам уложил армейские радиостанции со снятыми аккумуляторами, перевязочные пакеты и запаянные пакеты с обезболивающим.

Сверху наемник положил трофейный автоматический пистолет Стечкина.

Оружие майора Горничева было вычищено, залито маслом и завернуто в кусок чистого брезента. Вместе с ним в схрон лег запасной магазин и сотня патронов в заводской картонной коробке.

Пьер закрыл тяжелую крышку ящика, вогнал навесные клинья в пазы и тщательно замазал щели по периметру толстым слоем автомобильного герметика, затвердевавшего прямо в воде. Затем ящик был задвинут в самую глубокую нишу за бетонной опорой, завален обломками кирпича, битыми изоляторами и засыпан слоем сухого речного песка, перемешанного с цементной пылью.

Спустя час работы место закладки выглядело как обычный полуразрушенный угол заброшенного коллектора, куда со свода осыпалась старая штукатурка. Найти здесь схрон без миноискателя или точных координат было абсолютно невозможно.

Шрам поднялся, отряхнул колени и критически осмотрел камеру в свете фонаря.

С собой француз оставил лишь неизменный Kar98k в геологическом чехле, тяжелый КС-23 за спиной, ранец с документами майора и пачками валюты да пару магазинов для ближнего боя.

Наручные часы показали половину шестого утра.

На востоке занимался бледный, холодный рассвет. Времени оставалось в обрез: новость о расстреле колонны Горничева дойдет до базы «Долга» через пару часов, и тогда весь центральный сектор перекроют тройными кордонами с собаками и бронетехникой.

Нужно было уходить на запад, к болотам Янтаря — туда, где за толстыми броневыми дверями научного бункера ждал зеленый коридор на Большую землю.

Наемник затушил фонарь, привычно нырнул в ледяную воду штольни и размеренным, бесшумным шагом двинулся к выходу наружу. Охота на Свалке была окончена, впереди оставалась последняя прямая.

Болота Янтаря встретили наемника привычным застойным смрадом тухлой воды, прелого камыша и серных испарений, лениво поднимавшихся над неподвижной ряской. После яростной, сухой стрельбы на Свалке здешняя тишина казалась густой и липкой, словно вата, набитая в уши контуженому бойцу.

Земля позади гудела. В эфире, пойманном на сканер «Северка», творилось сущее безумие: блокпосты «Долга» орали дурными голосами, объявляя высшую степень боевой готовности, комендантские патрули перекрывали выезды с Ростка, а на Свалку уже спешила бронегруппа на трех БТРах, поднимая веером радиоактивную пыль. Однако на этих мертвых топях армейские порядки ничего не стоили. Обогнув холмы по руслу высохшего ручья, Дюбуа еще до полудня срезал угол через Дикую территорию и теперь шел по шатким мосткам старой геодезической тропы, методично отсчитывая шаги до научного периметра.

Охота за ним пока опаздывала, но фортуна не любила самоуверенных.

В трехстах метрах от южной оконечности сухого заводского карьера француз внезапно замер, опустившись в заросли побуревшего рогоза.

Впереди, на открытом каменистом островке среди топи, маячило нечто нелепое и чужеродное для здешних гиблых мест. Там, прижавшись спиной к проржавевшему ковшу утонувшего экскаватора, сидел человек в громоздком оранжевом комбинезоне биологической защиты с широким сферическим шлемом. Рядом на влажном песке валялись опрокинутый треножник полевого дозиметра и раскрытый дюралевый ящик с разбитыми пробирками. Второй ученый, судя по неподвижной позе и распоротому кевларовому рукаву комбинезона, уже остывал в камышах в паре шагов от воды, а живой вжимался в ржавое железо, судорожно сжимая в дрожащих резиновых перчатках короткий милицейский помповик двенадцатого калибра.

В десяти метрах от него по илистой отмели кружили трое зомбированных — бывшие сталкеры в истлевших лохмотьях брезентовых курток, с пустыми, налитыми бельмами глазами. Они двигались медленно, дергано, издавая утробное, бессвязное мычание, но упорно сжимали в руках ржавые охотничьи обрезы.

— Мамочка… господи, только не сюда… — донесся из внешнего динамика оранжевого шлема тонкий, срывающийся на бабий визг голос перепуганного лаборанта.

Шрам поморщился, оценивая расклад.

Стрелять длинной очередью из маузера значило привлечь лишнее внимание к тропе, но оставлять за спиной свидетелей или ждать, пока мертвецы прикончат ботаника, времени не было. Лаборант был пропуском. Чистым, безупречным билетом внутрь укрепленного бункера без унизительных расспросов охраны на внешнем шлюзе.

Француз плавно скользнул вперед, сбросив с плеча карабин КС-23.

Тяжелая резиновая подошва армейского ботинка бесшумно вмяла прелый мох. Наемник сократил дистанцию за пару секунд, вынырнув из-за остова ковша прямо за спиной ближайшего зомби. Короткий взмах приклада помповика обрушился на затылок мертвеца с сухим, хрустящим звуком раскалываемого ореха; тело кулем осело в болотную жижу.

Двое оставшихся шарахнулись в стороны, пытаясь вскинуть обрезы, но Пьер уже работал на опережение.

БА-А-АХ!

Выстрел двадцать третьего калибра в упор прозвучал как удар кузнечного молота по пустой бочке. Тяжелая свинцовая картечь «Шрапнель-25» снесла первому зомбированному плечо вместе с половиной грудной клетки, швырнув мертвое тело в камыши на три метра назад. Последний стрелок не успел даже нажать на спуск: наемник перехватил ржавый ствол левой рукой, дернул на себя, ломая пальцы мертвецу, и коротким тычком тяжелого ножа в основание черепа оборвал его бессмысленное существование.