— Если будешь много болтать, я посажу тебя в багажный отсек прямо на ящик с детонаторами, и ты всю дорогу до Африки будешь молиться, чтобы самолёт не тряхнуло в воздушной яме, — буркнул корсиканец, поднимаясь по ступенькам трапа первым и занимая место у иллюминатора по левому борту.

Салон бизнес-джета встретил их мягким полумраком, запахом дорогой кожи и тёплым сухим воздухом кондиционеров. Эль Турко без лишних слов устроился в хвостовом кресле, вытянул длинные ноги в проход, натянул на глаза вязаную шапку и сложил руки на груди, явно намереваясь доспать те часы, которые у него отнял ночной переезд.

Дюбуа поднялся на борт последним, бросил свой потёртый вещмешок на верхнюю полку и сел в широкое кресло напротив Ляха, который уже успел залезть в бортовой мини-бар и теперь с видом знатока изучал батарею маленьких сувенирных бутылочек с коньяком и джином.

Тяжёлая входная дверь с шипением пневматики втянулась внутрь и встала на замки. Гул турбин за тонкой обшивкой перешёл в высокий, мощный свист, самолёт плавно стронулся с места, вырулил на главную полосу и, вдавив пассажиров в мягкие спинки кресел стремительным разгоном, оторвался от мокрого марсельского бетона.

Пьер посмотрел в круглый иллюминатор. Внизу, под крылом, быстро уходили назад серые кварталы старого порта, каменный бастион замка Иф и свинцовая рябь залива, а через минуту машина с глухим гулом пробила плотную пелену дождевых облаков и вырвалась в ослепительное, бездонное синее небо, залитое утренним солнцем. Курс лежал прямо на юго-восток, через Средиземное море, к жёлтым пескам и дымным минаретам Каира, которому оставалось жить человеческой жизнью меньше семидесяти двух часов.

Когда механик откинул люк бизнес-джета и опустил металлический трап на раскалённый бетон военного сектора базы Алмаза, в прохладный салон ворвался такой плотный, обжигающий поток воздуха, будто снаружи распахнули заслонку промышленной домны. После дождливого Марселя каирский полдень бил под дых без всякого предупреждения. Солнце висело в белёсом, выцветшем от пыли зените мутным раскалённым пятном, а ветер со стороны Синайской пустыни гнал по взлётной полосе мелкую жёлтую взвесь, которая в первую же минуту забивалась под воротник и начинала противно поскрипывать на зубах.

Пьер спустился по ступенькам первым, придерживая ремень дорожной сумки на плече, и сразу почувствовал, как рубашка под лёгкой курткой прилипает к лопаткам. Воздух здесь не просто грел — он стоял густым, тяжёлым киселём, в котором смешались вонь сгоревшего авиационного керосина, запах перегретого битума и сладковатый, тошнотворный душок гниющих на жаре отбросов, доносившийся из соседних городских кварталов.

Следом на бетон спрыгнул Лях. Блондин тут же стащил с плеч свой пижонский кожаный пиджак, перекинул его на согнутый локоть и брезгливо поморщился, глядя на покрытые слоем рыжей пыли носки своих итальянских туфель.

— Ну и сковородка, провалиться мне на этом месте, — протянул он, поправляя тёмные очки на переносице и расстёгивая ещё одну пуговицу на шёлковой рубашке. — Виктор обещал нам бархатный сезон и лёгкий южный бриз, а мы прилетели прямо в духовку к сатане. Если я тут пробуду хотя бы неделю, с меня шкура слезет чулком, и ни одна порядочная женщина в Париже не ляжет со мной в постель без защитного крема от ожогов.

— Тебе полезно немного пропотеть, пан Ковальский, а то от марсельского портвейна у тебя щёки скоро шире плеч станут, — негромко заметил шедший позади Эль Турко, щурясь от яркого света и прикуривая тонкую ментоловую сигарету прямо на ходу. — Только не вздумай снимать рубашку при местных военных, иначе они решат, что к ним прислали артистов из европейского кабаре, и заставят тебя танцевать на капоте.

— Ещё раз назовёшь меня Ковальским, Турок, и я ночью насыплю тебе в затворную коробку песка из кошачьего лотка, — огрызнулся Драгон, хотя злиться на таком пекле у него явно не хватало сил. — Меня так и тянет посмотреть в глаза тому умнику из канцелярии Крида, который выправил мне эту филькину грамоту. Написали бы нормальную фамилию предков, так нет же, надо было приплести эту чёртову Лодзь! Я туда за всю жизнь ни ногой не ступал, мне и варшавских приключений хватило выше крыши.

— Зато пограничный офицер в будке даже не открыл твой вкладыш с визой, — урезонил его Дюбуа, кивнув в сторону низкого одноэтажного здания диспетчерской, возле которого в жидкой тени чахлой пальмы стоял старый, видавший виды микроавтобус «Фольксваген» с облупившейся бежевой краской на бортах. — Шагайте быстрее и не крутите головами по сторонам. На полосе слишком много чужих глаз.

Аэродром действительно жил какой-то нервной, непривычной для тыловой базы жизнью. Вдоль рулёжной дорожки стояли четыре транспортных «Геркулеса» египетских ВВС с открытыми кормовыми рампами, вокруг которых суетились солдаты в мокрых от пота песочных гимнастёрках, загружая внутрь какие-то оцинкованные ящики с красными полосами медицинского ведомства. У выезда из технического сектора вместо обычной пары сонных жандармов дежурил полноценный армейский взвод при двух бронетранспортёрах американского производства, причём пулемётчик в башенке держал руки на рукоятях крупнокалиберного «Браунинга» так, словно ждал прорыва танковой колонны со стороны взлётного поля.

У капота микроавтобуса их дожидался сухощавый, жилистый мужчина лет сорока пяти в мешковатых серых брюках и простой полотняной рубахе навыпуск. У него было узкое, смуглое лицо с глубокими складками у рта, коротко стриженные волосы с густой проседью на висках и очень спокойные, внимательные глаза человека, привыкшего всю жизнь слушать чужие секреты и молчать о своих. Когда он протянул ладонь для рукопожатия, Пьер заметил на внутренней стороне его правого запястья крошечный, выцветший до синевы татуированный крестик — старую метку египетских христиан-коптов, которую делали ещё в детстве.

— Добрый день, месье Дюбуа, — произнёс встречающий на вполне сносном французском с мягким гортанным призвуком. — Меня зовут Тарик. Господин Крид предупредил, что ваш рейс прибудет без задержек. Давайте ваши сумки в багажник и садитесь внутрь, здесь не любят, когда иностранцы долго стоят возле ангаров.

Матео молча закинул свой тяжёлый баул на задний ряд сидений, покосившись на рессоры машины, которые жалобно скрипнули под весом багажа, и устроился у окна, положив на колени кожаную куртку. Остальные расселись следом. Внутри микроавтобуса пахло нагретым кожзаменителем, дешёвым табаком «Клеопатра» и сушёной мятой, пучок которой болтался на бечёвке под салонным зеркалом. Тарик повернул ключ в замке зажигания, стартер натужно взвыл, и машина, выпустив из выхлопной трубы клуб сизого дыма, покатила к контрольно-пропускному пункту.

На выезде с базы их продержали почти десять минут. Молодой лейтенант военной полиции в сдвинутом на затылок красном берете долго листал их синие паспорта, сверяя фотографии с оригиналом, а двое солдат с автоматами «Маади» наперевес заглянули в салон. На лице одного из бойцов была натянута марлевая повязка, сползшая на подбородок, а под глазами темнели глубокие синие круги от недосыпа. Тарик перекинулся с офицером парой гортанных фраз по-арабски, протянул ему бумагу с гербовой печатью министерства мелиорации и незаметно вложил между страницами свёрнутую трубочкой пачку местных фунтов. Лейтенант мгновенно потерял интерес к европейским инженерам, махнул рукой в сторону шлагбаума, и микроавтобус вывернул на широкую автомагистраль, ведущую к центру города.

— Что у вас тут за манёвры, Тарик? — спросил Пьер, пересаживаясь ближе к водительскому креслу и наблюдая за тем, как навстречу им с включёнными мигалками пронеслась колонна крытых армейских грузовиков, набитых солдатами в полной боевой выкладке. — Мы в Каире не первый раз, но раньше на въезде из аэропорта не ставили пулемётные гнёзда с мешками песка. Опять студенты на площадях бунтуют или исламисты из Верхнего Египта решили попугать туристов?