Копт плавно переключил передачу, объезжая застрявшую в правом ряду тележку с гнилыми апельсинами, которую тащил тощий ослик, и покачал головой.
— Если бы исламисты, месье Пьер, с ними полиция разбирается просто и без лишнего шума, — ответил водитель, прибавляя звук у старого кассетного приёмника в приборной панели, откуда сквозь треск помех лилась быстрая, тревожная речь диктора новостей. — Четыре дня назад в трущобах Маншият-Насер, там, где живут сборщики мусора, началась какая-то скверная болезнь. По радио говорят, что это редкая форма тропического бешенства или менингита, которую завезли с контрабандным скотом из Судана. Сначала власти не обращали внимания, мало ли кто умирает в бедных кварталах, но позавчера зараза перекинулась на Имбабу и Булак.
— И что, из-за обычного менингита на перекрёстках ставят бронетранспортёры? — усомнился Эль Турко, глядя в окно на проплывающие мимо серые бетонные коробки спальных районов, крыши которых были сплошь уставлены ржавыми спутниковыми тарелками и голубятнями из фанеры.
— В том-то и дело, что болезнь странная, — Тарик нахмурился, крепче сжимая оплётку руля. — Мой двоюродный брат работает санитаром в госпитале Каср аль-Айни. Он вчера звонил матери и сказал, чтобы мы не пили сырую воду из-под крана и не выходили на улицу после темноты. Говорит, больные сначала горят от лихорадки, у них идёт чёрная рвота, а потом они сходят с ума и начинают бросаться на врачей и родственников. Кусаются, как бешеные собаки, рвут зубами мясо, и никакой морфий их не берёт, приходится привязывать к железным койкам ремнями. Сегодня утром армия оцепила две больницы в южном секторе, оттуда всю ночь вывозили тела на военных грузовиках в сторону пустыни.
— Прекрасное место для курортного романа, ничего не скажешь, — фыркнул Драгон, обмахиваясь сложенной вчетверо газетой. — Мало нам было блох в Судане, теперь ещё придётся следить, чтобы местные красотки во время поцелуя не откусили тебе нос. Слушай, друг Тарик, а в том районе, где сидит наш толстый ливанец, эта пакость ещё не водится? Мне бы очень не хотелось подцепить насморк перед тем, как мы станем сказочно богатыми людьми.
— На острове Замалек тихо, там живут дипломаты, иностранцы и большие генералы, — успокоил его связной, сворачивая с широкого проспекта в лабиринт узких, задыхающихся от пыли и выхлопных газов улочек старого города. — Там своя система очистки воды, а полиция не пускает оборванцев даже на мосты. Ваш Хаддад выбрал самое безопасное место в Каире, хотя в последние сутки его люди тоже занервничали. Мой человек, который торгует водой у его забора, видел, как вчера вечером во двор виллы загнали тяжёлый банковский фургон и удвоили охрану на крыше.
— Чует старая крыса, что запахло жареным, — пробормотал Матео со своего места, проверяя пальцами целостность ремней на своём рюкзаке. — Ливанцы народ пуганый, они гражданскую войну пережили, так что если вокруг начинается заваруха, он не станет ждать, пока военные перекроют дороги.
— Значит, и нам тянуть нельзя, — подвёл черту Дюбуа, вглядываясь в густую, шумную толпу на тротуарах, где женщины в чёрных платках торговались с продавцами лепёшек, а чумазые мальчишки лавировали между бамперами гудящих машин. — Вези нас сначала к железу, Тарик. Проверим стволы, соберём заряды и сразу до темноты сядем ему на хвост.
Старый кожевенный квартал за византийским акведуком Султана аль-Гури встретил их таким густым, удушливым зловонием, что даже видавший виды Матео поспешно прижал к носу рукав куртки, а Драгон застыл на подножке микроавтобуса с перекошенным от отвращения лицом. В узких глинобитных дворах, затянутых сверху рваными полотнищами брезента от солнца, веками вымачивали и дубили верблюжьи и овечьи шкуры. В каменных чанах кисла бурая жижа из гашёной извести, голубиного помёта и дубильной кислоты, а вдоль стен на деревянных распорках сушились сотни жёлтых кож, щедро смазанных прогорклым бараньим жиром, который на сорокаградусной жаре плавился и стекал прямо в дорожную пыль.
— Матерь божья, да тут же дышать можно только через противогаз! — простонал блондин, зажимая нос двумя пальцами и стараясь не наступить в мутный ручей, текущий посреди двора. — Пьер, если эта дрянь въестся в мою куртку, я заставлю Виктора оплатить мне новый гардероб в Милане! Как тут вообще люди живут, у них что, обоняние при рождении вырезают?
— Зато ни одна полицейская ищейка в этом квартале не возьмёт след даже через пять минут, а жандармы обходят эти мастерские за три улицы, чтобы не пачкать сапоги, — резонно ответил Тарик, пропуская гостей в низкую, обитую ржавым железом дверь в глубине каменного сарая. — Осторожнее со ступеньками, внизу скользко.
Подвал под кожевенной лавкой оказался неожиданно глубоким и просторным. Сводчатые потолки из тёсаного известняка уходили ещё во времена мамлюков, и здесь, на четырёхметровой глубине, почти не чувствовалось уличного пекла, хотя тяжёлый дух сырой овчины и нашатыря пробивался даже сквозь толстые стены. В центре помещения под двумя мощными лампами дневного света стоял длинный верстак, заваленный промасленной бумагой и шомполами, а в дальней стене чернел проход в старую, давно пересохшую галерею римского водостока, заваленную в конце мешками с речным песком для отстрела оружия.
У верстака их ждал пожилой, совершенно седой старик с сухой, пергаментной кожей и изуродованной левой кистью, на которой не хватало трёх пальцев. Он молча поклонился Тарику, бросил быстрый, равнодушный взгляд на европейцев и без лишних слов сдёрнул брезентовое покрывало с разложенного на столе арсенала.
У наёмников при виде содержимого ящиков сразу потеплели глаза. Сразу чувствовалось, что снабженцы Синдиката в Александрии не стали экономить на мелочах и подобрали инструмент со знанием дела.
Пьер подошёл к краю стола и первым делом взял в руки свою штурмовую винтовку. Это была бельгийская FN FAL десантного образца, но доработанная оружейником специально для тяжёлых условий пустыни и городского боя. На массивной затворной раме фрезой были выбраны косые диагональные канавки для отвода песка и порохового нагара, чтобы автоматику не заклинило даже после сотни выстрелов в пыльную бурю. Ствол укоротили до предела возможного для сохранения баллистики мощного винтовочного патрона семь шестьдесят два на пятьдесят один, снабдив его резьбой под тяжёлый стальной глушитель расширительного типа, который лежал тут же в промасленной ветоши. Цевьё заменили на перфорированный кожух из термостойкого пластика, а сверху на жёстком кронштейне сидел компактный четырёхкратный прицел с толстой, хорошо различимой в сумерках сеткой.
Дюбуа оттянул рукоять взведения на левой стороне коробки, заглянул в зеркально чистый патронник и отпустил затвор, который с сухим, смачным лязгом встал на боевые упоры. Баланс у винтовки был чуть смещён вперёд, как раз чтобы гасить злую отдачу при стрельбе короткими очередями.
Рядом с винтовкой лежала его личная сбруя, прилетевшая дипломатическим багажом: потёртая кожаная кобура со старым добрым «Браунингом Хай-Пауэр» под девятимиллиметровый парабеллум и тяжёлый французский окопный нож в жёстких ножнах с металлической клипсой для крепления на голени или разгрузке. Пьер вытащил клинок на пару дюймов, проверяя заточку большим пальцем. Толстое, обоюдоострое лезвие с воронёным антибликовым покрытием и тяжёлым стальным навершием на рукояти, которым можно было крошить черепа как орехи, находилось в идеальном состоянии.
— А вот и моя девочка, иди сюда, родная, — довольно заворковал рядом Лях, сразу забыв про вонь бараньего жира и бережно поднимая со стола укороченный пулемёт FN Minimi Para. — Ты только посмотри на эти формы, Пьер! Короткий ствол, выдвижной приклад, мягкий мешок на сто орешков под брюхом и пламегаситель такой, что в упор зажарит любого шакала! С такой игрушкой в руках я чувствую себя как минимум министром культуры на приёме в Лувре.
В подтверждение своих слов блондин ловко откинул крышку ствольной коробки, проверил бронзовые ролики лентопротяжного механизма, защёлкнул её обратно и подхватил со стола второй предмет своего вожделения — тяжёлый цельнометаллический пистолет «Иерихон» израильской выделки с матовым хромированным затвором и коробкой патронов с экспансивными пулями.
