Твари, сидевшие в прохладных тоннелях каирской подземки под руководством своих разумных вожаков, не стали покорно ждать захода солнца. Они стащили к подножию выходных лестниц сотни автомобильных покрышек, бочки с отработанным машинным маслом и битумом со станционных складов, облили всё это бензином, подожгли и запустили реверсивные вентиляторы тоннельной вытяжки, выплёвывая миллионы кубометров густой чёрной сажи прямо на площадь.

В безветренном утреннем воздухе тяжёлые клубы маслянистой копоти не поднимались высоко в небо — они быстро расползались над площадью Тахрир плотным, низким, непроницаемым для солнечных лучей чёрным одеялом, которое прямо на глазах соединялось с дымом городских пожаров и накрывало весь квартал перед Египетским музеем искусственными, мертвенно-серыми сумерками.

И едва ослепительный солнечный свет на асфальте померк, сменившись багровым, клубящимся полумраком под крышей из горящей сажи, как мёртвая тишина площади взорвалась тысячеголосым, торжествующим звериным воем.

Из чернеющих пастей подземных переходов метро, прямо сквозь клубы бьющего из-под земли чёрного дыма, из затенённых колоннад музея и распахнутых подъездов окрестных министерств на погрузившуюся в искусственную тень площадь со всех сторон хлынули сотни голодных гулей, а впереди них, легко перепрыгивая через остовы сгоревших танков и скаля в дыму длинные белые клыки, прямо на пятёрку наёмников у перевёрнутого броневика неслись быстрыми серыми тенями не меньше дюжины обращённых спецназовцев-упырей.

Чёрная маслянистая копоть валила из бетонных пастей подземки с таким напором, словно под площадью Тахрир прорвало нефтяную скважину и кто-то бросил туда горящий факел. Вентиляционные шахты станции «Садат» гудели низким, утробным басом, выплёвывая в раскалённое утреннее небо тонны жирной сажи от сожжённых покрышек и отработанного мазута. За какие-нибудь две минуты ослепительное каирское солнце над головой превратилось в тусклое, размытое пятно цвета ржавой меди, а на растрескавшийся асфальт перед Египетским музеем опустились душные, вонючие сумерки, в которых сразу стало трудно дышать и запершило в горле от едкой гари.

— В кольцо за броневик, живо! — скомандовал Пьер, одним рывком закидывая на спину набитый серебряными и зажигательными пачками ранец и передёргивая затвор своей бельгийской винтовки. — Матео, держи левый фланг у решётки парка, не дай им обойти нас по кустам! Лях, закрой просвет между кунгом и горелым джипом! Тарик, подбирай сумки с гранатами и прикрывай нам спину со стороны сада!

Наёмники не тратили времени на лишние расспросы — каждый прекрасно понимал, что искусственная тень от горящей резины сняла с ночных тварей единственный поводок, который удерживал их под землёй с самого рассвета.

Драгон с разбегу перемахнул через рассыпанную по асфальту кучу старых армейских гильз, с грохотом уронил сошки своего укороченного пулемёта Minimi на пробитый капот сгоревшего дипломатического «Субурбана» и ловким движением включил закреплённый под цевьём тактический прожектор американского спецотдела. Кварцевая галогеновая лампа мгновенно прорезала клубящийся серый сумрак плотным, режущим глаза фиолетово-синим лучом жёсткого ультрафиолета, который упёрся прямо в затянутую дымом горловину ближайшего подземного перехода в шестидесяти шагах от их позиции.

— Ну давай, каирская самодеятельность, выходи строиться по одному на процедуры! — злорадно заорал блондин, заправляя в приёмник пулемёта новую ленту с тускло поблёскивающими серебристыми носиками экспансивных пуль. — Сейчас пан Драгон покажет вам, как работает американская медицина за наличный расчёт! Только посмотрите, какую копоть развели, сволочи — я ведь час назад в монастыре побрился и чистую рубаху надел, а теперь опять буду вонять как кочегар с парохода!

— Заткни фонтан и береги ствол от перегрева, пижон, их оттуда лезет столько, что тебе на всех одеколона не хватит! — буркнул в ответ Матео, который устроился на правом колене за массивной гранитной тумбой музейной ограды, прижав к широкому плечу угловатый приклад новенького автоматического дробовика «Атчиссон» АА-12 с примкнутым снизу толстым барабаном на тридцать два заряда.

То, что вываливалось сейчас из широких выходов станции метро и неслось к ним через заваленную горелым железом площадь, мало походило на вчерашнюю бестолковую давку у моста.

Впереди основной серой лавины обычных заражённых, которая с глухим, слитным рычанием и топотом сотен босых и обутых ног растекалась по проезжей части, шли двенадцать бледных хищников в разорванных чёрных комбинезонах египетского спецназа и серых тюремных робах каторжников из Торы. Они двигались по закопчённому, усыпанному битым стеклом асфальту длинными, стелющимися скачками, легко перемахивая с крыши одного сгоревшего автомобиля на другой и грамотно разбирая сектора для охвата перевёрнутого «Хамви» с трёх сторон сразу.

Трое самых крупных упырей — бывшие штурмовики правительственной гвардии в тяжёлых кевларовых разгрузках, с выбеленной мутацией кожей и раздутыми чёрными жгутами вен на мощных шеях — вырвались далеко вперёд стаи. Ведущий монстр, огромный детина с рассечённой осколком бровью и длинными, испачканными свежей сукровицей клыками, на полном бегу оттолкнулся ногами от башни подбитого египетского танка, пролетел по воздуху добрых шесть метров и с глухим стуком приземлился на крышу брошенного посреди площади двухэтажного муниципального автобуса, а двое его напарников пошли низом, прикрываясь остовами машин от синего луча прожектора Ляха.

Пьер стоял за углом перевёрнутого бронированного кунга, положив тяжёлое цевьё своей FN FAL на стальной выступ заднего бампера, и вёл ведущего упыря в перекрестье четырёхкратного прицела.

Дистанция составляла ровно сорок пять шагов. Ветер с площади тянул на себя горячую сажу, но в оптике белая, гладкая как кость грудь бывшего гвардейца в прорехе разорванного на груди жилета читалась отчётливо. Вчера ночью в Булаке на такую тварь пришлось бы извести полмагазина винтовочных патронов и добивать её термитной шашкой в упор, рискуя собственной шкурой. Сейчас в патроннике бельгийской винтовки сидел специальный заряд из лаборатории в Пикатинни-Арсенал.

Дюбуа плавно выбрал свободный ход спуска и дважды подряд коротко нажал на крючок.

Приклад привычно и жёстко толкнул в плечо, из дульного тормоза без глушителя вырвались два коротких рыжих языка пламени, и две тяжёлые пули калибра семь шестьдесят два с восковыми колпачками на носу с визгом рассекли прокопчённый воздух.

Первая пуля ударила ведущему упырю на крыше автобуса точно в левую ключицу, а вторая, десятой долей секунды позже, вошла на ладонь ниже, пробив ребро и вскрыв грудную полость.

Эффект от попадания американского спецбоеприпаса превзошёл все ожидания старого легионера.

Оказавшись внутри холодной, насыщенной древним паразитом плоти, тонкая медная рубашка экспансивной пули мгновенно развернулась острыми лепестками, высвобождая запрессованный под давлением заряд серебряной пудры и кристаллического нитрата серебра, а донный стаканчик с белым фосфором от удара о твёрдую кость дал ослепительную внутреннюю вспышку.

Бежавший по крыше автобуса двухметровый гигант даже не успел сделать следующего шага. Из обеих пробоин на его груди вместо привычной густой мазутной струи вдруг с громким, яростным шипением вырвались две тугие струи густого бело-сизого пара с яркими голубоватыми искрами и отвратительным запахом горелого рога и азотной кислоты. Вступив в реакцию с солями чистого серебра и раскалённым фосфором, чёрная кровь внутри сосудов монстра буквально вскипела и свернулась серыми хлопьями за одну секунду; чёрные вены на его шее и лице вздулись до толщины пальца, кожа вокруг ран мгновенно почернела, покрывшись глубокими трещинами химического ожога, и вместо того чтобы затянуться свежей тканью, мышцы на плече и груди твари начали с треском обугливаться и расползаться изнутри до самых рёбер.