Дюбуа бросил недоеденную корку хлеба на дно ящика, натянул перчатки плотнее и медленно повел плечами, разминая затекшие мышцы. До контрольного времени оставалось сорок минут.

В таких вертепах долго не живут, если не умеешь спиной чуять, когда в воздухе меняется давление. Дело было даже не в чутье — просто наемничье ремесло быстро отучает зевать: либо ты замечаешь чужой интерес первым, либо тебя потом находят по запаху где-нибудь в канаве под шпалами.

Плащ Седого оказался хорош всем, кроме одной детали — его слишком хорошо знали местные.

Шрам приметил этих двоих еще минут десять назад, когда они отлипли от стойки кабатчика. Один был длинный, сутулый, с желтым от тюремного чифиря лицом и проваленным носом, одетый в армейскую стеганку без пуговиц. Второй — коренастый, кривоногий, в засаленной овчинной безрукавке, с тяжелыми кулаками молотобойца. Они не орали пьяных песен и не лезли к костру. Стояли поодаль, в полутьме между штабелями колесных пар, и методично, не мигая, буравили взглядами тяжелую кожу плаща на плечах Дюбуа.

Сутулый что-то буркнул напарнику сквозь зубы, не разжимая губ, и легонько ткнул того локтем под ребра. Коренастый осклабился, показав щербатый частокол зубов, и полез рукой в глубокий карман, где явно лежало не яблоко.

Сценарий читался сам собой, без лишней лирики в стиле лагерных баллад. Седой был фигурой заметной, и если пришлый бродяга заявился в его шкуре, держась в тени и не подходя к общему котлу, значит, с Седым стряслось дурное. А главное — при таком бродяге наверняка звенел карман. Поднимать крик на весь цех эти двое не собирались: Чекан за самовольную пальбу и крысятничество в лагере самолично вешал на стреле мостового крана, да и делиться чужим добром со всей оравой дураков не было. Им хотелось прижать чужака тихо, без свидетелей, выпотрошить нутро и только потом решить, нести ли отрезанную голову главарю или просто прикопать тело в шлаке.

Пьер едва заметно усмехнулся в усы. Война в таких крысиных норах всегда сводилась к простой арифметике: если тебя пасут двое, не надо ждать, пока их станет пятеро.

Француз шумно, с надсадным кашлем допил остывшую бурду из кружки, оставив на дне мутный осадок, затем тяжело, словно отяжелевший от сырости и усталости зверь, поднялся с ящика. Ноги он переставлял с нарочитой ленцой, чуть заваливаясь на правый бок — так шатаются люди, у которых от местной сивухи гудит в затылке и плывут перед глазами лампочки. Придерживая брезентовый чехол с карабином, наемник неторопливо поплелся в сторону западной стены, туда, где за рядами заброшенных токарных станков чернел узкий пролом в кирпичной кладке.

За спиной тотчас глухо хрустнул шлак. Пошли следом. Держали дистанцию шагов в пятнадцать, ступая мягко, как привыкли ходить по чужим карманам в ночных поездах.

За проломом начиналось мертвое крыло ремонтных мастерских — сырое, гулкое, продуваемое сквозняками со стороны путей. Здесь пахло застарелой мазутной грязью, мокрой сажей и той въедливой тухлой вонью, какая бывает только в заброшенных фабричных нужниках, где годами копились нечистоты. Под ногами хлюпала ледяная жижа. С потолка, разбитого давним взрывом, сиротливо свисали рваные лохмотья рубероида, и сквозь дыры в перекрытиях на осклизлый бетон падал мутный сизый свет чернобыльской луны.

Дюбуа свернул в тупиковый аппендикс, где над перекошенной фанерной дверью на одном ржавом шурупе держалась жестяная табличка: «Умывальня».

Внутри царила первобытная тьма. Бетонная коробка пять на пять шагов, остатки расколотых чугунных раковин на стенах и зияющая в полу дыра старого дренажного колодца, откуда несло аммиаком так, что щипало глаза. Дверь висела на честном слове, прикрывая проем едва ли наполовину. Уходить отсюда было некуда.

Шрам перешагнул порог, бесшумно сделал два шага вбок, за темный выступ обвалившейся кирпичной перегородки, и замер, слившись со стеной. Плащ распахнулся сам, без единого шороха плотной кожи. Пальцы левой руки легли на холодную шершавую штукатурку, фиксируя упор, а правая привычно, до миллиметра помня движение, сняла с бедра тяжелый окопный клинок. Никакой спешки, никакого адреналина. Работа как работа — вроде той, когда в колониальных гарнизонах приходится выгребать забившуюся трубу или добивать охромевшего мула.

Шаги за дверью затихли.

— Слышь, фраерок, — донесся сиплый, простуженный шепот сутулого. Он говорил негромко, но с той дешевой уголовной наглостью, за которой обычно прячут липкий страх перед темнотой. — Вылезай, не позорься. Мы по делу. Плащик у тебя больно знакомый. Потрещать надо за Седого, пока тебе бока не намяли.

Они ввалились в проем почти одновременно. Сутулый сунулся первым, выставив вперед ржавый армейский наган с взведенным курком; коренастый протискивался следом, наступая напарнику на пятки и сжимая в опущенной руке длинный четырехгранный напильник с обмотанной изолентой рукоятью. Глаза их еще не привыкли к темноте после освещенного кострами ангара, и они на полсекунды застыли на пороге, слепо щурясь в черное нутро умывальни.

Этих полусекунд Дюбуа хватило с избытком.

В тесных каменных мешках не фехтуют и не ведут разговоров — в них бьют всей массой, на опережение, ломая противника в кости до того, как тот успеет осознать угрозу.

Шрам шагнул из мертвого угла без замаха, словно сорвавшаяся с упора чугунная плита.

Левая ладонь наемника в толстой кожаной перчатке с маху впечаталась сутулому в лицо, наглухо запечатывая рот и вдавливая носовую кость внутрь черепа. Рывок был таким яростным и тяжелым, что бандит даже не пискнул — его голова запрокинулась назад с мокрым хрустом шейных позвонков, а наган с сухим металлическим стуком вывалился из ослабевших пальцев прямо в полу распахнутого плаща француза. Одновременно с этим лезвие тесака коротко и страшно вошло снизу вверх, под челюсть, перерубая трахею и застревая в твердом нёбе.

Сутулый лишь судорожно дернул плечами и обмяк, повиснув на чужой руке тяжелым кульком с сырым мясом.

Коренастый соображал туго, но движение воздуха уловил. Он дернул руку с заточкой вверх, намереваясь пырнуть наугад в темную фигуру, однако Шрам не стал выдергивать клинок из мертвого горла. Наемник просто навалился вперед всем корпусом, толкая труп на второго номерка и впечатывая обоих в дверной косяк.

Удар выбил у коренастого воздух из легких со свистом пробитой покрышки. Прежде чем тот успел выставить локоть, тяжелый армейский ботинок Дюбуа с железной подковой на каблуке коротко, по-легионерски врезал бандиту прямо в чашечку опорной ноги.

Кость лопнула с сухим, омерзительным треском, похожим на хруст сухого полена под топором.

Коренастый открыл было пасть, чтобы завыть на весь цех от дикой, ослепляющей боли, но звук застрял у него в глотке: освободившаяся правая рука Пьера, жесткая как тиски, намертво перехватила его за горло, сминая кадык и вдавливая трахею в позвоночный столб. Второй рукой француз обхватил бритый затылок бандита, резко крутанул его голову вбок и вниз, одновременно подсаживаясь на колено.

Хрусть.

Звук вышел коротким, негромким, глухим. Тело коренастого потеряло упругость мгновенно, словно из него выдернули невидимый стержень, пальцы разжались, и тяжелый заточенный напильник беззвучно шлепнулся в жижу под ногами.

Шрам замер на одном колене среди темной комнаты, тяжело и мерно втягивая ноздрями холодный воздух. Окоченевшие пальцы покойников еще слабо скребли по его рукавам в бессознательной предсмертной агонии, но хватка наемника оставалась железной.

Он слушал тишину.

Секунда. Две. Пять.

За стенами мастерской по-прежнему монотонно выл ветер в пробитых фермах перекрытий. Где-то вдалеке, у главных ворот, захлебывался лаем замерзший пес, а из главного ангара едва слышно доносилось пьяное бренчание расстроенной гитары. Никто ничего не услышал. В грязном муравейнике ренегатов двое бродяг просто растворились в ночи — обычное дело для этих мест, где человек стоит дешевле стреляной гильзы.