— Всё, всё, братуха, не кипишуй, порядок, — забормотал рябой, торопливо возвращая КПК владельцу и вешая помповик за спину. — Сам знаешь, Чекан за караулы шкуру дерет, вчера двоих к стенке поставил за то, что бродяг с барахолки прозевали. Проходи в ангар, грейся. Там как раз на буржуйке собачатину с тушенкой дожаривают.

Дюбуа молча сгреб прибор, буркнул под нос замысловатое матерное проклятие в адрес местной погоды и перешагнул через рельсы, входя под своды главного железнодорожного цеха.

Внутри ангара для ремонта тепловозов царил тот особый, душный и тошнотворный вертеп, который возникает в местах, где надолго обосновывается большая банда одичавших от безнаказанности людей.

Огромное арочное помещение с закопченными стеклами под самым потолком тонуло в густом сизом чаду. Запах горелого машинного масла и солярки здесь намертво смешался с едким духом застарелого табачного самосада, немытых тел, мокрой шерсти и пригоревшего на чугунной плите мяса сомнительного происхождения.

Вдоль центральной колеи стояли два полуразобранных тепловоза с раскуроченными дизельными отсеками, превращенные в импровизированные жилые бараки: на подножках сушились рваные портянки, из открытых люков свисали провода времянок, а на крышах дремали стрелки с карабинами.

Посреди цеха, вокруг трех огромных дровяных печей, сваренных из толстых труб, кипела кабацкая жизнь.

На шатком дощатом столе, сколоченном из грузовых поддонов, хрипел старый кассетный магнитофон «Маяк», надсадно жуя пленку и выплевывая в прокуренный воздух жалостливый блатной шансон про лагерную весну и слезы матери. Вокруг стола гужевалась дюжина отморозков: звенели граненые стаканы, глухо стучали кости домино о жирные доски, кто-то грязно ругался из-за проигранного патронташа, а пара пьяных боевиков в расстегнутых тельняшках орала дурными голосами, пытаясь перекричать динамик. В глубине цеха, в смотровой канаве, виднелись самодельные нары, где вповалку спали сменившиеся с постов стрелки, не снимая сапог и подложив под головы вещмешки.

Шрам не стал привлекать к себе внимания. Наемник прошел мимо шумного стола тяжелой, чуть шаркающей походкой человека, промотавшегося весь день по промозглым болотам.

У закопченного прилавка, сооруженного из двух дубовых верстаков, стоял местный кабатчик — толстый, лысый боров с сальными поросячьими глазками и фартуком, покрытым бурыми пятнами запекшейся крови. Перед боровом стояла эмалированная кастрюля с мутным домашним самогоном и таз с жареными кусками мяса, плававшими в застывшем жире.

— Чего налить, бродяга? — хрипло бросил трактирщик, окинув новенький плащ гостя быстрым оценивающим взглядом.

— Сивухи полкружки и сала кусок, — процедил Дюбуа, бросая на верстак пару смятых купюр из трофейного кармана. — Только чтоб не водой бодяженная была, а то кишки выверну прямо на твои поддоны.

— Обижаешь, начальник, товар чистый, слеза комсомолки, — осклабился толстяк, зачерпнув мутной жидкости из кастрюли щербатой алюминиевой кружкой и шлепнув на край верстака ломоть черствого серого хлеба с желтоватым салом.

Пьер подхватил кружку, забрал хлеб и неторопливо двинулся в самый дальний, глухой угол цеха.

Там, за штабелем ржавых тормозных колодок и пузатой двухсотлитровой бочкой из-под солярки, стоял колченогий деревянный ящик, служивший табуретом. Место было идеальным: густая тень от металлической фермы полностью скрывала силуэт, кирпичная стена за спиной исключала внезапный удар сзади, а весь центральный пролет ангара с лестницами и переходами просматривался отсюда без помех.

Шрам опустился на ящик, надвинул капюшон до самого носа и поставил кружку на железо бочки. Самогон вонял ацетоном и прелой свеклой, но наемник лишь сделал вид, что пригубил пойло, незаметно смачивая губы и тут же аккуратно вытирая рот тыльной стороной рукава. Хмель сейчас был врагом пострашнее пули. Француз отломил кусок хлеба, принявшись медленно жевать его, и превратился в слух.

За два часа неподвижного сидения в темном углу общая картина логова сложилась в голове Дюбуа с предельной, хирургической четкостью.

Первое, на что обратил внимание наемник — расположение стационарных огневых точек.

Их было три. Первый пулемет — старый станковый «Максим» на колесном станке, обложенный мешками с сухим песком — стоял на помосте над центральными въездными воротами, держа под прицелом всю входную колею. Вторая точка пряталась на мостовом кране под самой крышей: там, среди тросов и балок, сидел снайпер с длинной винтовкой с оптикой, контролировавший проходы между тепловозами. Третье гнездо, с ручным пулеметом ПКМ, закрывало запасной выход в сторону тупиковых путей и угольного склада. Огневые сектора перекрывали друг друга, но между ними оставалась мертвая зона — узкий технический коридор вдоль западной стены, заваленный старыми кислородными баллонами, куда свет от ламп почти не доставал.

Второй и главной деталью мозаики была охрана самого Чекана.

Главарь ренегатов обосновался на втором ярусе, в бывшем кабинете начальника депо со стеклянным эркером, нависавшим над ремонтным цехом. Окна диспетчерской были изнутри занавешены грязными армейскими одеялами, но сквозь щели пробивался желтый свет, а на лестничной площадке перед дверью постоянно дежурили двое.

Охрану авторитет подобрал себе под стать — это были не дворовые шестерки в спортивках, а тертые кадровые волки.

Дюбуа внимательно разглядывал их сквозь полумрак. Всего в личной сотне Чекана ходило шестеро отборных головорезов: двое бывших спецназовцев внутренних войск в черных беретах и разгрузках с полным боекомплектом, рослый пулеметчик с укороченной «Сайгой» двенадцатого калибра и трое угрюмых ветеранов с тяжелыми армейскими автоматами. Держались они особняком от остальной массы бандитов, сидели за отдельным столом у подножия металлической винтовой лестницы, ведущей наверх, пили мало и не выпускали оружия из рук. К главарю никого не подпускали без предварительного обыска, выставляя стволы вперед при малейшей попытке пьяных подельников приблизиться к ступенькам.

Развязка информационного поиска наступила ближе к полуночи, когда за соседним с Пьером ящиком присели перекурить двое сменившихся дозорных.

Один из них, долговязый парень с перебинтованной шеей, жадно затягивался самокруткой, раздраженно сплевывая на маслянистый бетон:

— Задолбал Чекан со своей паранойей, в натуре. Сам сидит наверху, коньяк глушит с тушенкой офицерской, а нас гоняет по морозу каждые два часа, как собак помойных.

— Попизди мне еще, — осадил его второй, пожилой бандит с седой щетиной и тяжелым взглядом лагерного сидельца. — Слыхал? Троих парней кто-то под эстакадой в решето разделал и собакам скормил. Чисто сработали, ни гильз, ни следов. Чекан теперь и собственной тени боится, думает, сталкерня с должанами сговорилась его на перо посадить. Вот и усилил посты.

— Да какое там усилил, — махнул рукой долговязый, кашляя от едкого дыма. — Шестерки его тоже не железные. Вон, глянь: без двадцати полночь. Сейчас Клещ с напарником с вышки вниз пойдут в каптерку за чифирем, а свежая смена с нар только в ноль-ноль поднимется, пока сапоги натянут, пока поссать сходят. Минут пять на лестнице вообще ни одной живой души не бывает, хоть на четвереньках ползи. Я вчера сам видел, как Хромой в эту паузу наверх лазил Чекану сигареты заносить — хоть бы одна сука окликнула.

— Ты языком-то меньше мели, дурак, — цыкнул на него старший, затаптывая окурок сапогом. — Не наше это собачье дело, когда они чифирят. Пошли к печке, пока там котел не остыл, а то эти орлы всё мясо без нас сожрут.

Они поднялись и поплелись к общему столу, гогоча и переругиваясь.

Шрам в своем углу даже не шелохнулся, но внутри наемника щелкнул невидимый спусковой механизм. Пять минут. Временное окно между двадцать тремя сорока пятью и полуночью. Смена караула на винтовой лестнице, когда телохранители спускаются за чаем, а замена еще протирает глаза на нарах.

Для человека, привыкшего рассчитывать штурмовые операции по секундомеру, пяти минут было более чем достаточно, чтобы войти в кабинет, сделать один точный выстрел и раствориться в темноте цеха.