На островке воцарилась тишина, нарушаемая лишь сиплым, прерывистым хрипом лаборанта.

Ученый в оранжевом скафандре выронил ружье в грязь, зажмурился и судорожно вжался в ковш, выставив перед собой трясущиеся руки:

— Не стреляйте! Не надо! У меня нет денег, все приборы казенные, профессор всё знает, нас ищут!..

— Заткнись, ботаник, — негромко, но с такой тяжелой, каленой сталью в голосе произнес Шрам, что человек внутри скафандра мгновенно защелкнул челюсти.

Француз вытер лезвие ножа о рукав мертвого зомби, вернул клинок в ножны и подошел вплотную к дрожащему экологу. Откинув глубокий капюшон плаща, наемник посмотрел на стекло чужого шлема холодными серыми глазами:

— Где твоя охрана?

— Погибли… — всхлипнул очкарик сквозь хрипящий динамик, размазывая пот по лицу внутри прозрачного купола. — На насосной станции в засаду попали… Кабаны, потом эти полумертвые с ружьями… Лейтенант велел бежать к бункеру, а сам остался… Я образцы нес, я доцент Ковалевский с кафедры радиобиологии…

— Значит так, доцент, — Пьер достал из кармана толстую, перехваченную резинкой пачку хрустящих стодолларовых купюр, взятых из сейфа Горничева, и небрежно бросил ее на колени ученому. — Слушай сюда и запоминай с первого раза. Твоя охрана погибла, но ты нанял вольного стрелка для сопровождения ценного груза. Меня зовут Пьер. На входе в бункер ты лично подтвердишь охране, что я вытащил твою тощую задницу из зубов мутантов, спас пробирки и имею право войти без сдачи оружия в общий накопитель. Деньги спрячешь под комбинезон. Купишь жене шубу в Киеве, а на кафедре скажешь, что образцы спасли чудом. Если хоть одно слово промямлишь мимо текста — я найду тебя раньше, чем твой вертолет пересечет Периметр. Усек?

Ковалевский ошарашенно посмотрел на толстую пачку зеленых банкнот, затем на тяжелый монструозный ствол КС-23 в руках чужака, судорожно сглотнул слюну и мелко, часто закивал головой:

— Понял… Всё понял, богом клянусь! Я оформлю вас как внештатного полевого специалиста… У Сахарова есть такие бланки, я сам внесу данные в терминал! Только доведите до шлюза, ради всего святого…

— Подбирай чемодан и держись за моим левым плечом, — скомандовал Дюбуа, вскидывая помповик. — И молись, чтоб нам по дороге псевдогигант не попался, а то побежишь впереди в качестве приманки.

Они преодолели последние полтора километра топей за сорок минут.

Шрам вел ученого по кромке гравийной насыпи, обходя открытые окна зыбунов и кочующие гравитационные проплешины. Лаборант задыхался, спотыкался на каждом костяке рельса, но пачку денег прижимал к груди сквозь резиновый клапан с маниакальным упорством человека, внезапно осознавшего цену собственного спасения.

Впереди сквозь болотную хмарь наконец проступили очертания мобильного бункера ученых.

Огромная, собранная из броневых стальных модулей конструкция на массивных гидравлических опорах стояла посреди сухого песчаного котлована, напоминая приземистую космическую станцию, рухнувшую на радиоактивную землю. По углам бетонного основания мерно вращались спаренные крупнокалиберные пулеметы автоматических турелей, за ограждением из колючей проволоки курили двое часовых в армейском камуфляже, а над крышей комплекса гудели мощные антенны спутниковой связи.

Ковалевский отработал свою долю безупречно.

Едва они взбежали по металлическому трапу к внешнему шлюзу, как лаборант заколотил кулаками по броне переборки, истошно вопя в интерком:

— Открывайте, это Ковалевский! Группа уничтожена, образцы спасены! Со мной старший проводник, личный контракт по спасению персонала! Живее открывайте!

Шлюзовая плита с шипением стравила избыточное давление и плавно ушла в паз.

Дезинфекционные форсунки обдали вошедших едким облаком антисептического пара, сбивая радиоактивную пыль с брезента. Внутренний тамбур щелкнул ригелями, выпуская их в узкий, ярко освещенный коридор мобильной лаборатории.

Здесь царил совершенно иной мир, от которого наемник успел отвыкнуть за долгие недели рейдов: ровный гул климатических установок, яркий белый свет люминесцентных ламп, запах медицинского эфира, чистого спирта и свежезаваренного сублимированного кофе.

Ковалевский, не оглядываясь, потащил свой опечатанный кейс в сторону препаровочной, а Шрам, тяжело ступая коваными подошвами по рифленому алюминию пола, свернул в кают-компанию персонала.

В тесном отсеке, служившем ученым одновременно столовой, комнатой отдыха и штабом дежурного караула, повисла немая, тяжелая пауза.

За столом сидели трое: два немолодых доцента в белых халатах поверх шерстяных свитеров, пивших чай из тонкостенных мензурок, и дежурный начальник охраны бункера — седой, кряжистый старшина с выцветшими нашивками внутренних войск, методично нарезавший толстыми ломтями копченое сало на газете.

Все трое замерли, уставившись на вошедшего.

Вид у Дюбуа был такой, что впору вызывать роту зачистки.

Потрепанный брезентовый плащ был покрыт заскорузлой коркой болотной глины и бурыми брызгами запекшейся крови, на левом рукаве темнели следы пороховой копоти, а лицо под надвинутым капюшоном казалось высеченным из мерзлого гранита. Глубокий шрам на щеке наемника налился темной синевой, а глаза — холодные, серые, абсолютно не знающие страха — смотрели сквозь присутствующих с тем леденящим спокойствием, какое бывает только у палачей перед работой.

Старшина медленно убрал палец с рукояти кухонного ножа, скользнув взглядом по тяжелому стволу КС-23, висевшему на груди наемника, и по очертаниям длинного чехла за спиной.

Никаких вопросов о документах. Никаких требований сдать оружие. Старый прапорщик служил на Янтаре четвертый год и по опыту знал: люди, приходящие из тумана с такими лицами и в такой экипировке, не подчиняются гарнизонным уставам. Они либо работают на самые темные отделы министерства, либо пришли убивать.

— Живой, значит, — глухо нарушил тишину старшина, сдвигая в сторону газету с салом.

— Живой, — ровно отозвался Шрам, сбрасывая капюшон и тяжело опускаясь на свободный табурет у переборки.

Длинный тубус с карабином Маузера встал между коленями француза, привычно упершись затыльником в пол. Наемник отер тыльной стороной ладони грязь со лба и коротко посмотрел на старшину:

— Налей, служивый. Горло дерет от вашей болотной воды.

Старшина молча полез в металлический шкафчик над головой, достал непочатую бутылку казенной «Пшеничной» с сургучной пробкой и три тяжелые граненые стопки. Водка полилась густой, маслянистой струей, распространяя по кают-компании чистый спиртовой дух.

Ученые за столом переглянулись, торопливо подобрали свои конспекты и бочком, не поднимая глаз на пришельца, неслышно выскользнули в коридор, притворив за собой герметичную дверь. В комнате остались только двое солдат — кадровый гарнизонный служака и наемный пес войны.

— За тех, кто не дошел, — старшина пододвинул стопку наемнику, взял свою и опрокинул в рот, крякнув и занюхав ломтем черствого хлеба.

Пьер выпил водку одним коротким движением.

Крепкий казенный ректификат обжег ссохшуюся гортань, смывая многодневную горечь пороха, болотного ила и застарелой усталости. В груди разлилось сухое, плотное тепло, окончательно расслабляя одеревеневшие плечи. Наемник взял пальцами тонкий пласт сала, медленно разжевал его и потянулся за второй стопкой:

— Хорошая водка. Без химии.

— Другой не держим, — старшина наполнил стопки снова, внимательно глядя на седые виски собеседника. — С юга идешь? Слышно было, на Свалке утром такой бой шел, будто полк артиллерии выгрузили. Должане на ушах стоят, говорят, кого-то из их больших чинов раскатали прямо в броневике.

— Много говорят в этих краях, — спокойно, без тени эмоций ответил Шрам, опрокидывая вторую порцию в рот. — Меньше слушай, дольше до пенсии протянешь.

Старшина понимающе усмехнулся в усы, но развивать тему не стал. В Зоне любопытство каралось быстрее, чем нарушение правил радиационной безопасности.

В этот момент в глубине коридора, за полупрозрачной перегородкой радиорубки, сухо и часто защелкал строчный телетайп правительственной спецсвязи.