Эль Турко в разговоре не участвовал. Снайпер стоял чуть в стороне у каменной тумбы афишной будки, приложив к глазам шестикратный бинокль Дюбуа, и внимательно, не мигая, смотрел назад и вверх — туда, где над клубящейся внизу чёрной пеленой дыма от горящих в метро покрышек возвышался в чистом, залитом слепящим солнцем небе высокий купол и каменный балюстрадный парапет крыши главного здания Египетского музея.

— Пьер, — тихо, без малейшего изменения интонации позвал Турок, не опуская бинокля. — Посмотри на правый угол музейной крыши, прямо над часами у центрального фронтона. Кажется, твой студент уже вышел на балкон познакомиться.

Дюбуа мгновенно шагнул к напарнику, вскинул к глазам прицел своей винтовки, но четырёхкратного увеличения было маловато для деталей на таком расстоянии, поэтому он перехватил у снайпера бинокль, в то время как сам Турок уже бесшумно, одним плавным движением укладывал свой дальнобойный «Маузер» SP66 на верхний срез бетонного блока дорожного заграждения.

Через просветлённые цейсовские линзы бинокля на расстоянии четырёхсот двадцати метров край плоской музейной крыши был виден как на ладони.

Густой чёрный дым от горящих внизу выходов метро стелился на уровне второго этажа и не доставал до верхнего карниза здания, так что каменная балюстрада крыши находилась под прямыми, палящими лучами полуденного солнца, в которых воздух дрожал от сорокаградусного зноя.

И прямо посреди этого ослепительного солнечного пекла, там, где любой из только что сожжённых на площади упырей превратился бы в кучку пепла за пять секунд, стоял во весь рост высокий, сухощавый человек.

На нём был широкий, белоснежный арабский бурнус из тонкой верблюжьей шерсти с откинутым на плечи капюшоном, полы которого лениво шевелил горячий ветер от пожара, а под распахнутой на груди тканью отчётливо виднелся трофейный американский тактический бронежилет оливкового цвета из арсенала охраны «Осириса» с кобурой и двумя длинными ножнами рукоятей вверх на плечевых лямках.

Лицо незнакомца было абсолютно, неестественно белым, словно вырезанным из чистого каррарского мрамора, без единого пятнышка загара, а длинные, до плеч, совершенно белые как первый снег волосы были перехвачены на лбу узкой кожаной тесьмой. Глаза его скрывали круглые зеркальные очки-консервы в стальной оправе, какие носят горные стрелки в Альпах от снежной слепоты, а в длинных бледных пальцах правой руки он держал компактный армейский бинокль, спокойно и с холодным, оценивающим любопытством разглядывая сверху пятёрку наёмников на солнечном проспекте.

Ни дыма, ни ожогов на его открытой коже не появлялось — полукровка-дампир стоял под беспощадным каирским солнцем так свободно и властно, словно был единственным законным хозяином этого вымершего, задыхающегося в дыму и крови города.

— Это он, — глухо произнёс стоявший за спиной Пьера Тарик, который узнал белую гриву и мертвенную бледность лица даже без оптики, и здоровая рука египтянина невольно сжалась в кулак на рукояти пистолета. — Аль-Абьяд. Белый дьявол из Торы.

— Дистанция четыреста тридцать метров, превышение восемнадцать градусов, ветер от площади тянет тёплый воздух вверх со скоростью три метра в секунду, — еле слышно, в своей обычной манере человека, решающего в уме несложную арифметическую задачу, пробормотал Эль Турко, прижимаясь щекой к ореховому гребню приклада своего «Маузера» и покручивая на три щелчка верхний барабанчик цейсовского прицела, выведенного на максимальную двенадцатикратную мощность. — В стволе спецпатрон с серебряным сердечником и фосфором. Масса пули на шесть гран больше стандартной, начальная скорость восемьсот двадцать метров в секунду, время подлёта до цели — чуть больше половины секунды. Сейчас проверим, насколько хорошо этот студент учил физику в университете.

Вся группа замерла, затаив дыхание, чтобы не сбить снайперу прицел даже случайным движением воздуха. Пьер не отрывал бинокля от глаз, удерживая в центре сетки высокую белую фигуру на фоне голубого с серыми разводами неба.

В прицел было видно, как Альбинос на крыше музея опустил свой бинокль от глаз и чуть склонил голову набок, словно даже через четыреста метров услышал сквозь гул пожаров тихое металлическое пощёлкивание барабанчика поправок на винтовке Турка, а на его тонких, бледных губах появилась холодная, насмешливая улыбка.

Турок выдохнул половину воздуха из лёгких, замер в каменной неподвижности и плавно дожал спуск.

Хлесткий, сухой как удар бича выстрел снайперской винтовки разорвал полуденную тишину проспекта.

Сверхзвуковая пуля семь шестьдесят два ушла к цели по идеально рассчитанной траектории — для стрелка такого класса, как Эль Турко, положить заряд в сигаретную пачку с четырёхсот метров при хорошей видимости было делом обычной утренней разминки, и ни один человек из плоти и крови на планете не смог бы уклониться от пули, которая летит быстрее звука собственного выстрела.

Но существо на крыше музея не было обычным человеком.

В тот самый неуловимый миг, когда боёк винтовки только ударил по капсюлю патрона и из дульного среза за бетонным блоком вырвалась крошечная вспышка пороховых газов, Альбинос через зеркальные стёкла своих очков зафиксировал эту микроскопическую световую точку раньше, чем звук выстрела прошёл первые десять метров.

В линзах бинокля Пьера высокая фигура в белом бурнусе не отпрыгнула и не пригнулась по-человечески — она просто смазалась в воздухе коротким, неуловимым для глаза белым росчерком, словно кадр на киноплёнке проскочил вперёд с учетверённой скоростью, сместившись на полтора шага влево вдоль парапета за те четыре десятых доли секунды, пока пуля находилась в полёте.

Тяжёлый серебряно-фосфорный снаряд со звонким ударом и яркой белой вспышкой разнёс вдребезги массивную каменную вазу на балюстраде ровно на том месте, где мгновение назад находилась голова Альбиноса, осыпав карниз музея дождём горящих искр и розовой гранитной крошки.

Сам же Белый уже стоял в двух метрах левее, совершенно невредимый. Он спокойно стряхнул двумя пальцами каменную пыль со своего белого плеча, посмотрел вниз прямо на позицию ошеломлённых наёмников, а затем с ледяной, издевательской вежливостью приложил два пальца к дужке своих зеркальных очков в прощальном салюте, развернулся и неторопливым шагом скрылся за высоким куполом крыши.

Эль Турко медленно отнял глаз от окуляра прицела, осторожно вынул изо рта потухшую сигарету и с задумчивым видом посмотрел на дымящийся дульный срез своей винтовки.

— Я взял прицел ровно в переносицу с поправкой на восходящий поток от пожара, Пьер, — тихо и совершенно спокойно сказал снайпер, хотя по тому, как побелели костяшки его пальцев на шейке ложи, Дюбуа понял, что такой чертовщины его старый друг не видел за всю свою жизнь. — Пуля летела полсекунды. Он сдвинулся с места не по звуку — он увидел вспышку выстрела с четырёхсот тридцати метров и успел убрать голову с линии огня до прилёта сверхзвукового патрона.

— Весёлый парень этот ваш бывший медик, ничего не скажешь, — нарушил наступившее молчание Драгон, нервно почесав затылок стволом своего золочёного пистолета. — Значит, стрелять в него издалека, когда он смотрит в твою сторону — это только переводить дефицитное государственное серебро на ремонт музейных крыш. Придётся знакомиться с ним поближе, в тёмном помещении и желательно когда он повернётся к нам своей белобрысой спиной.

— Разберёмся, как его зафиксировать на месте, когда придёт время, — твёрдо сказал Дюбуа, убирая бинокль в футляр на ремне и поправляя лямки тяжёлого ранца с боеприпасами. — По крайней мере, теперь мы точно знаем, что отчёты из папки Виктора не преувеличивают его скорость, и не будем строить иллюзий в ближнем бою. Двигаем обратно в Вавилон, парни, и шаг пошире: судя по тому, как этот Белый проводил нас взглядом, сегодняшней ночью у стен крепости будет очень много гостей.

Пятёрка наёмников перестроилась в походный ромб посреди залитого солнцем проспекта и быстрым, спорым шагом двинулась на юг через вымершие кварталы, унося за плечами оружие для будущей охоты и оставляя позади затянутую чёрным дымом площадь.