Пьер сидел за дощатым колченогим столом в одном выцветшем термобелье, опершись подбородком на кулак.

Сон не шел. Стоило наемнику прикрыть веки, как в висках начинала пульсировать знакомая тонкая игла — проклятый отголосок ментального удара Чернобога. Казалось, затылок до сих пор стянут тугой стальной лентой, а во рту никуда не делся мерзкий привкус сгоревшей проводки и фосфора. Перед французом стояла наполовину опустошенная жестяная кружка с остывшим чаем и лежали выпотрошенные механизмы любимого складного ножа, которые он неторопливо протирал замасленной ветошью просто для того, чтобы занять пальцы.

На левом краю стола лежал армейский защищенный КПК в тяжелом прорезиненном корпусе с толстым стеклом.

Прибор внезапно ожил. Не громким зуммером — звук Дюбуа отключил еще на подходе к городу, — а короткой, глухой вибрацией, отдававшейся в сухую древесину столешницы. Маленький круглый светодиод в верхнем углу панели, обычно дремавший тусклым зеленым огоньком, вспыхнул тревожным рубиновым светом.

Пьер замер, отложил отвертку и медленно перевел взгляд на экран.

Красный индикатор означал прямой вызов по закрытому спутниковому каналу высшего приоритета. Таким протоколом пользовались всего три человека в руководстве Синдиката, и среди них был лишь один, чьи сообщения не сулили ничего, кроме запаха чужой крови и больших денег.

Шрам прижал палец к биометрическому сканеру на ребре корпуса. Экран тихо пискнул, сбрасывая многослойный шифр, и на черном поле дисплея высветился лаконичный текст без приветствий и лишних знаков:

Дюбуа скрипнул зубами, невольно покосившись на спящих ветеранов.

Крид. Теневой брокер Синдиката, сидевший где-то на правительственных дачах под Киевом или в кондиционированных апартаментах женевского отеля, откуда нити его сделок тянулись через колючую проволоку прямо в самое пекло Чернобыля. Человек без лица и биографии, торговавший чужими жизнями с той же ледяной скукой, с какой биржевые маклеры продают фьючерсы на сырую нефть.

Пьер надел на ухо тонкую дужку гарнитуры с ларингофоном, воткнул штекер в гнездо прибора и нажал клавишу подтверждения:

— На связи, — глухо, едва шевеля губами, произнес француз.

В наушнике зашуршала синтетическая статика, сквозь которую прорезался ровный, слегка модулированный вокодером голос Крида. Ни эмоций, ни усталости — голос машины, принимающей входящие данные:

— Доброй ночи, Пьер. Надеюсь, я не оторвал тебя от заслуженного отдыха?

— Ты никогда не звонишь просто так, Крид, — Дюбуа закурил короткую армейскую сигарету, выпуская дым в щель приоткрытой форточки. — Говори сразу и коротко. Мы только что вылезли из преисподней, вытащили трофей, положили половину секты и сами чудом не сгнили в штольне. Мои люди на ногах стоять не могут. Если ты надеешься отправить нас на очередной штурм — ищи других смертников.

В трубке раздался тихий, сухой смешок, похожий на шелест свежих банковских билетов:

— Твои люди мне не нужны, сержант. Их работа на этом этапе закончена, их доли за гаусс-винтовку уже заблокированы на счетах и будут выплачены до последнего цента. Мне нужен только ты. Один человек, один выстрел, абсолютная тишина. Работа ювелирная, штучная. Таких спецов по деликатной ликвидации по эту сторону Периметра осталось от силы трое, и двое из них сейчас лежат в цинковых ящиках.

Пьер выпустил струйку сизого дыма, глядя на то, как огонек сигареты отражается в темном стекле окна:

— Кто мишень?

— Майор Горничев. Второй человек в группировке «Долг». Первый заместитель генерала Воронина по оперативной работе.

Шрам даже бровью не повел, хотя внутри все сжалось в тугой холодный узел.

Заместитель Воронина. Человек, ходивший под прикрытием роты отборных штурмовиков в тяжелых экзоскелетах, не вылезавший из укрепленного бункера на «Ростке» и знавший Зону так же хорошо, как штабные генералы знают карту собственного плаца. Убрать такую фигуру — это не снорков по канавам гонять, это гарантированно поставить на дыбы весь центральный сектор.

— Ты с ума сошел, куратор, — спокойно, без тени страха произнес француз. — Воронин за своего зама начнет зачистку до самого Лиманска. С какой стати Синдикату лезть в долговские дела? Мы никогда не трогали их верхушку. Они держат Барьер, они держат периметр от мутантов, они покупают у наших людей оружие сотнями стволов. Какой интерес?

— Интерес простой, Пьер: мир — это крах для коммерции, — голос Крида стал жестче, в нем проступили отчетливые металлические нотки. — Горничев зарвался. Он возомнил себя великим дипломатом и миротворцем. Последние два месяца майор за спиной Воронина ведет сепаратные переговоры с лидерами «Свободы». Неделю назад они согласовали проект перемирия на Армейских складах: демилитаризованная зона, совместные патрули на внешнем кольце, свободный проход для вольных сталкеров. Ты представляешь, что это значит?

— Представляю, — хмыкнул Шрам. — Меньше стрельбы, меньше похоронок на Большую землю.

— Меньше заказов на караваны с боеприпасами, сержант, — жестко перебил брокер. — Заводы на Большой земле не для того штампуют миллионы патронов, чтобы пара идеалистов в камуфляже пожала друг другу руки на нейтральной полосе. Если «Долг» и «Свобода» договорятся — Синдикат потеряет три четверти своих контрактов на охрану, сопровождение и диверсии. А наши спонсоры из оборонных концернов потеряют сотни миллионов долларов прибыли. Горничев должен исчезнуть. Тихо, чисто, и так, чтобы подозрение пало на радикальное крыло анархистов. Война должна продолжаться.

— И сколько стоит эта бойня за чужие карманы? — прямо спросил Дюбуа.

Крид назвал сумму.

Это была цифра, от которой у любого наемника в радиусе тысячи километров пересохло бы в горле. Сумма, за которую в предгорьях Альп можно было выкупить старинный замок с виноградниками, вертолетной площадкой и личным счетом, процентов с которого хватило бы трем поколениям наследников.

Дюбуа молчал долго, слушая, как потрескивает в печи березовая чурка и как ворочается на койке Бранислав, бормоча во сне ругательства на сербском.

Шестьдесят две тысячи за прошлый рейд казались богатством, но эти деньги… Эти деньги открывали дверь туда, где никогда не гремели выстрелы, где воздух пахнет лавандой и соленым морским бризом, а люди по утрам покупают хрустящие круассаны вместо того, чтобы проверять дозиметры перед выходом за дверь.

— У меня есть условия, Крид, — наконец заговорил наемник, и его голос прозвучал глухо, словно удар молота по наковальне. — И торговаться я не стану.

— Я слушаю тебя, Пьер.

— Это мой крайний контракт. Последний. Точка. Я не беру бойцов, я не беру людей коменданта. Я иду один. После того, как майор ляжет в грунт, вы переводите всю сумму на мой личный безымянный счет в Лионе. Полностью. Плюс ко всему — вы обеспечиваете мне чистый, безоговорочный выход из Зоны. Не через болота с риском поймать пулю от пограничников, а через официальный научный коридор на Янтаре. Армейский борт до Киева, дипломатический паспорт на другое имя и билет на гражданский рейс до Парижа в первом классе. И чтобы ни одна собака из Синдиката больше никогда не искала меня в Европе. Свой жетон я оставлю здесь, на столе Драговича.

В трубке снова повисла пауза. Крид, очевидно, сверял риски на своих электронных весах. Потерять такого исполнителя Синдикату было не с руки, но ставка в игре вокруг Горничева была слишком высока, чтобы мелочиться из-за одного уставшего ветерана.

— Договорились, сержант, — негромко отозвался брокер. — Ты получишь всё, о чем просишь. Пакет документов на имя гражданина Бельгии Пьера Дюрана уже готов и будет ждать тебя у доверенного офицера на посадочной площадке Янтаря. Зеленый коридор гарантирую лично. Но помни: майор не должен доехать до встречи с анархистами. Времени у тебя — ровно неделя. Подробные данные по его маршрутам, позывные личной охраны и частоты радиоперехвата сброшу в этот терминал через десять минут.