Прошла секунда, две, три… А потом тело слегка дёрнулось. Сначала это были мускулы на лице, а затем движение плавно распространилось на всё туловище. Я тут же убрал руку, во все глаза наблюдая за тем, как это происходит с людьми. Несмотря на обстановку и нешуточную опасность, которая мне грозила, это, пожалуй, был первый такой случай, когда я мог наблюдать весь процесс целиком и полностью.

Движения трупа становились всё активнее, и в какой-то момент он вдруг начал рычать, а затем что-то бормотать. Разобрать слова, тем более на английском языке, было непросто. Однако в какой-то миг до меня дошло и я испугался, что лишние звуки могут меня демаскировать, и постарался заткнуть куском своего плаща рот мертвеца. И это получилось. Мычание продолжалось ещё секунд двадцать-двадцать пять, а затем тело, как и во время моих экспериментов над мышами и насекомыми, внезапно опало, словно из него ушло то подобие псевдожизни, которое моя рука в него вдохнула.

Окружающую тишину по-прежнему не нарушали никакие звуки, и я решил рискнуть, проведя ещё один эксперимент. Второй зарезанный мною боец повторил судьбу первого, но на этот раз я решил выяснить, насколько разумны те, кого я оживляю. На всякий случай я уселся верхом на грудь солдата, а затем прикоснулся к нему ладонью левой руки. Сделал я это для того, чтобы максимально обездвижить тело. И как только дождался появления первых признаков жизни, крепко схватил голову и задал всего один простой вопрос, тем более что моих познаний в английском языке для этого должно было хватить с лихвой:

— What is your name, soldier?

Однако в ответ я услышал лишь сдавленный хрип.

— What is your name? — настойчиво повторил я.

И, к моему удивлению, услышал глухое:

— Joshua.

— Tell me your full name? — потребовал я.

И спустя мгновение в ночной тишине раздалось:

— My name is Joshua Morrigan.

Всё это время тело, прижатое мною к земле, подрагивало и явно пыталось встать, но запасы жизненных сил в нём иссякли спустя полминуты, и оно также опало. На всякий случай я перепроверил ещё раз, попытавшись его оживить, и убедился в том, что эта способность действует всего один раз. Однако теперь у меня совершенно точно появилось устойчивое понимание того, каким именно образом я могу её использовать: по крайней мере, пару вопросов трупу я задать могу однозначно.

После двух оживлений шрамы на руке начали слегка чесаться, но вместе с тем я должен был признать, что чувствую я себя в общем-то неплохо. Хотя по логике вещей, если принимать во внимание различного рода фантастические книги и фильмы, которых я прочитал и пересмотрел достаточное количество, должен был наблюдаться отток энергии. Если есть какая-то мана или что-то в этом роде, то я должен был её расходовать и чувствовать это. Однако ничего подобного я в себе не ощущал. Наоборот, я был на удивление бодр и свеж.

Поэтому, более не задерживаясь на месте убийства группы следопытов, я, как можно ниже пригибаясь к земле, побежал в сторону удаляющихся бойцов своей группы. Мои, не самые везучие сегодня бойцы, тем не менее дисциплинированно тащили по двое тела пластуна и пленного англичанина. Я догнал их довольно быстро: минут через пять я уже оказался рядом и дал команду, чтобы они продолжили движение на своих двоих. Судя по всему, мужики изрядно выбились из сил, поэтому восприняли это указание благосклонно. Они тут же вскочили на ноги, приподняли тела раненых и потащили к лесу. До него оставалось метров семьдесят, так что преодолеть это пространство удалось всего за пару минут, но как только мы оказались под сенью спасительных деревьев, они буквально рухнули на землю, выбившись из сил.

— Ой, что-то мне эта работёнка уже начинает не нравиться, — сварливо пожаловался Норд.

— Терпи, казак, атаманом станешь, — попытался я приободрить его, склоняясь над телом пластуна.

Он был ещё жив, но находился без сознания. Осторожно перевернув его на живот, я осмотрел рану, острым ножом разрезав одежду, и с первого взгляда понял: не жилец. Входное отверстие мощной штуцерной пули проделало внушительное отверстие в спине мужика чуть ниже центра позвоночника, частично повредив его, а затем уйдя куда-то внутрь тела. Судя по всему, он потерял много крови, и я не нашёл ничего лучше, чем попросту достать комок корпия из своей сумки и затолкать его в рану, чтобы затампонировать её. Даже в темноте было видно, насколько он бледен, но я уже переключал своё внимание на пленника. Как оказалось после беглого осмотра, пуля попала ему не в спину, а чуть ниже, раздробив тазовые кости. И, скорее всего, он тоже был не жилец. Хотя здесь, как ни странно, сыграл свою роль такой фактор, как специфический крой английского мундира: пуле пришлось преодолеть препятствие в виде нескольких сложенных слоёв плотной ткани, что и снизило её проникающую способность. Здесь я тоже попытался остановить кровь и благодаря архаичному способу, используемому в это время, мне в какой-то мере неплохо удалось это сделать.

— Командир, — услышал я шёпот одного из своих. — Пластун, кажись, в себя приходит.

Удивившись, я снова подобрался к казаку и, увидев его полуоткрытые глаза, спросил, понимая, что, по сути, парень уже агонизирует. Он оказался достаточно молодым — ведь ему едва ли было больше двадцати пяти лет.

— Ну как ты, дружище? Мы свои, оказались вот рядом, вытащили тебя.

— Где «язык»? — глухим хриплым шёпотом проговорил раненый.

— Здесь, рядом. Ему тоже досталось, — попытался успокоить я его.

— Я тело не чувствую.

— Тебе крепко прилетело.

— Пленник… пленник… он очень важный. Мы шли втроём, двое там остались, чтобы я его вывел. Я уже не смогу. Доведите… важный… беда…

На последнем слове казак закашлял, несколько раз дёрнулся и обмяк.

— Помер, — громко проговорил Норд, проводя ладонью по лицу покойника и закрывая ему веки. Видимо, здесь такая традиция тоже присутствовала.

— Помер, — подтвердил я. — С таким ранением выжить — без вариантов.

Я, во втором не уверен, но по крайней мере у него есть шанс. Слыхали, о чём пластун говорил? Что-то в этом англичанине есть ценного. Поэтому теперь задача меняется. Я понимаю, что вам это не очень понравится, но мы возвращаемся назад. Доставим этого «языка» куда следует. Быть может, это действительно какой-нибудь офицер, который знает о каких-нибудь важных планах противника. Но и своего здесь не бросим.

— Может, прикопаем по-тихому? Всё-таки весу в нём немало, — предложил бывший матрос, однако, наткнувшись на мой решительный взгляд, тут же замолчал и поправился: — Ну надо так надо. А с этим-то что? — и он кивнул на англичанина.

— Перевязываем и понесём по очереди. Сколько сможем, столько и пронесём. Не геройствуем. Ружья, что у Снайпера, разберите. Хоть какая-то польза от нашего выхода есть.

Пока ребята отдыхали — а им определенно надо было восстановить потраченные силы, — я нарезал ткани из своих запасов, которые у нас имелись с собой, и постарался как можно туже перевязать таз пленника. Получилось не очень, но во всяком случае лучше, чем ничего. А минут через десять я дал команду на начало движения. Нам предстояло совершить марш по лесу примерно на десять километров. Я не знал куда именно нужно доставить этого ценного «языка», но тащить его в расположение эскадрона было точно крайней формой идиотизма, так что лучшим вариантом все таки являлась Северная сторона, уж там этого голубчика точно есть кому принять, да и погибшего пластуна я смогу там передать его собратьям.

Ещё раз проверил англичанина, и снова отметил его крайнюю бледность. Его, кстати, тоже обыскал и всё, что у него имелось с собой, ссыпал себе в сумку. То же самое проделал и с мертвым пластуном. Только амулеты или какие-то украшения, что были у него на шее, брать не стал — всё-таки планировалось, что мы доставим его товарищам, и будет очень некрасиво передавать им обобранный труп.