— Ну что, солдатик, очнулся? — услышал я, на удивление, приятный и мелодичный женский голос, а, посмотрев по сторонам, увидел над бортом телеги очаровательную девичью мордашку в простом полотняном платке белого цвета, на лбу которого был вышит аккуратный красный крест. На вид ей вряд ли можно было бы дать больше двадцати лет — ещё совсем девчушка, причём довольно симпатичная.

— Очухался, вроде, — согласился я. — Где мы, и что происходит?

— Ты у меня в повозке, и я везу тебя в Севастополь. Там, глядишь, тебя и подлатают. Рану я тебе перевязала, но в пузо не полезу — там врач нужен.

— А как сражение? Наши победили? — с надеждой поинтересовался я, но, увидев, как лицо девушки моментально помрачнело, понял, что скорее всего ошибаюсь.

— Нет, солдатик, не сдюжили. Поэтому армия сейчас отступает — идём кружным путём, поэтому по разным дорогам двигаемся.

— Да как же так получилось-то? У нас же была господствующая высота, народу тьма, пушки… Мне казалось, что осталось всего ничего — мы так бодро врагов отбрасывали! — возмутился я, но девушка тут же приложила палец к губам и шикнула на меня.

— Ты, милый, лишнего не болтай — неровен час, услышит кто. Ведь вообще всё непонятно было: генерал всё скакал и скакал туда-сюда, народ в атаки поднимал, да и офицеры там изрядно трудились, магичили что-то своё… Пушки грохотали, ружья, а потом как-то так получилось, что слева от моря сначала корабли ударили, и, видимо, под их прикрытием с левого фланга враг-то нас и обошёл. Сначала все подумали, что свои по своим картечью стреляют и ядрами, а оно вона как оказалось. Тут, видать, наши смекнули, что битву не выиграть, ну и отдали приказ на отступление. Так и идём.

Уложив в голове всё только что услышанное, я готов был не просто материться — хотелось буквально рвать и метать. Ну как так можно было опростоволоситься? Неужели непонятно, что усиливать надо те места, где враг точно попытается пробраться? Просрать такую позицию — это надо прям постараться, вот ведь какое дело, и магия никакая не помогла — хоть и видел-то я её всего ничего. Хорошо, что сам живым остался, ещё бы до больнички дотянуть, может и поправлюсь. Хотя, с другой стороны, что меня в таком случае будет ждать? Придётся ведь возвращаться обратно в строй и опять идти под рукой этих доморощенных стратегов и тактиков.

— Так как вообще с отступлением-то дела обстоят? Народу много погибло? — поинтересовался я у девушки.

— Ой, много, солдатик. Очень много. Пули-то у французов гибельные оказались, заговорённые. Я вообще удивилась, как ты выжил — тебе же прямо в живот попали.

— С таким калибром любая пуля гибельна. Но я видел, как они руки отрывают, если удачно попадают, — поделился я своими наблюдениями. — А головы так вообще, как арбузы лопаются. Мне, считай, повезло — с пистолета прилетело.

— Так это ещё страшнее, пистолеты эти штучные, офицерские, и есть причём не у всех, уж больно дорогая штука. Тогда вообще непонятно, как живой остался.

— Главное, что не умер, — отмахнулся я. — И вроде как от потери крови уже не отбрасываю коньки. Хотя поначалу думал, что всё, конец мне пришёл, но меня товарищ вытащил. Правда, что и как там развивалось после того, как мы в штыковую атаку попёрли, я, честно говоря, не знаю.

— Про то и мне неведомо, солдатик. Моё дело маленькое — раны перевязывать, да жизней как можно больше пытаться спасти.

— Далеко до Севастополя-то? — спросил я у девушки, которая явно не спала уже очень давно и, судя по тёмным мешкам под глазами, держалась из последних сил, но всё равно шла пешком рядом с повозкой.

— Ночью должны добраться. Ты считай почти сутки в беспамятстве провёл, думала, что и не вытяну.

— Спасибо тебе, красавица, — изобразив вымученную улыбку, одарил я её комплиментом. — Как хоть тебя зовут? Кого мне благодарить?

— Дарьей кличут, Дарья Михайлова, — представилась девушка.

— Спасибо тебе, Дашенька, за доброту твою, заботу. Может, благодаря тебе я и не помер там на этом поле.

— А ты про смерть, солдатик, не думай, ты про жизнь думай — тогда и оклемаешься.

Голос девушки был таким трепетным, добрым и нежным, что я невольно заулыбался.

— Тебе, видать, и так в жизни доставалось, видала я твою руку, вся шрамами изрезанная.

И только после этих слов я словно опустился с небес на землю, вспомнив всё, что происходило со мной после начала второго штурма. Как я слышал какой-то голос, который что-то настоятельно требовал — хотя при такой кровопотере и болевом шоке немудрено, что такое могло пригрезиться. Но от одного факта отмахнуться было невозможно: некротические эффекты, о которых мне говорил Ефрем на постоялом дворе после инцидента с курицей, по всей вероятности, никуда не делись. По крайней мере, я на сто процентов уверен, что те оживления трупов, под которыми я был погребён на Альминском обрыве, точно не были плодом моих галлюцинаций — они стопроцентно шевелились после того, как я прикасался к ним рукой. Длилось это конечно недолго, но совершенно точно было. И очень хорошо, если этого никто не заметил — хотя в той толчее вряд ли бы кто обратил внимание на шевеление в гуще человеческих тел. А то могут и вопросы ненужные появиться, и последствия неприятные. Но что-то делать с этим нужно, по крайней мере, надо придумать какой-нибудь способ, чтобы оградить поверхность левой руки от контакта с мёртвой плотью. Хотя, конечно, было бы неплохо провести пару экспериментов, чтобы понять, как вообще это работает.

— Что скривился, солдатик? — вновь обратилась ко мне девушка. — Больно поди?

— Есть немного, — признался я.

И действительно, каждый раз, когда колесо наезжало на камень или кочку, ощущались болезненные спазмы в повреждённых участках.

— Может, обезболивающее какое есть? Ну, лекарство такое…

— Эфир тебе нужен, солдатик, да только нет его у меня. Но осталось немного вина. Могу попробовать ещё перевязку сделать.

— Да что ты всё «солдатик, солдатик», Лёша меня зовут, Алексей Зотов. От вина я бы не отказался, но вот с перевязкой — во мне же пуля всажена, можно сделать только хуже.

— Потроха у тебя целые, не бойся, я проверила, — успокоила меня девушка. — Погоди, я сейчас…

Её симпатичная головка скрылась за бортом телеги, а через некоторое время она вернулась и протянула мне стандартную армейскую флягу, какую использовали все солдаты (моя, кстати, осталась где-то там в окопе — и вряд ли мои товарищи удосужились прихватить с собой мой скромный скарб). Сестра милосердия приподняла мне голову, прислонила к губам горлышко деревянного сосуда и осторожно влила его содержимое мне в рот. Вино оказалось кислым и далеко не самым лучшим среди тех, что я пробовал в жизни, но это было не важно, ведь сделав только первый глоток я понял, насколько меня оказывается мучила жажда — я принялся жадно глотать, пока она не отобрала у меня этот живительный напиток.

— Ну, хватит, хватит, ты же не один. А теперь полежи и не дёргайся.

После этих слов её тонкая ручка легла мне на шею и с неожиданной силой сдавила её. Сама девушка, увидев удивление на моём лице, продолжила приговаривать:

— Лежи смирно, Лёшенька, сейчас полегчает.

Судя по всему, эта симпатичная девчушка знала, что делала, потому как нащупала у меня, и тут надо отдать ей должное, весьма профессионально — сонную артерию. И хоть мне всё это действительно не нравилось, но, тем не менее, я почему-то предпочёл не спорить с моей спасительницей. Через несколько секунд мир постепенно начало заволакивать, а затем он потемнел окончательно, и я отрубился.

«Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена; преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому»

из «Клятвы Гиппократа».

Уж не знаю, с какой скоростью мы двигались и по каким дорогам отступали в сторону Севастополя, но в себя я пришёл задолго до того, как остатки сражавшихся под Альмой полков приблизились к городу. Однако, чувствовал я себя, помня прошлое ранение, как ни странно, достаточно неплохо. Надо мной проплывало синее небо, и периодически кружили мухи. Погода стояла достаточно тёплая, даже, я бы сказал, жаркая, и эти мелкие твари мне ужасно досаждали. Дозвавшись сестру милосердия, я поинтересовался: