А потом я увидел его — бойца, отличавшегося от других сюртуком, и сразу же понял, что это, скорее всего, офицер. А дальше всё было как в замедленном кино: он рвался в нашу сторону, чуть ли не по головам, расталкивая своих, а когда оказался практически вплотную к нам, вытащил из кобуры, висевшей у него на груди, пистолет — чем-то похожий на наган, правда, более вычурный, — и выстрелил. Пуля ударила мне в живот, и поначалу я не обратил на это особого внимания — да и само оружие показалось мне почти игрушечным, словно детский пугач-мелкашка. Однако, очень быстро ко мне пришло осознание, что повреждение гораздо серьёзнее — боль скрутила внутренности, а этот тип рванул на меня, словно слетевший с катушек берсерк. Превозмогая боль, я ещё попытался дотянуться до него штыком, но он ловко увернулся и рубанул стоящего рядом солдата — имени которого я так и не запомнил, — саблей, пытаясь прорваться за наши спины, сделав при этом чувствительную брешь в нашей обороне. Тут Петруха каким-то чудом умудрился достать его штыком в спину и, к несчастью, этого мгновения хватило, чтобы на этом участке справа и слева от меня стало пусто. Мне в бедро воткнулся пехотный тесак, больше смахивающий на короткую саблю, ногу подкосило, и я повалился прямо под ноги наступающим противникам.

Я чувствовал, как, не обращая на меня никакого внимания, французы и англичане идут прямо по моему телу, втаптывая в грязь вместе со своими однополчанами, часть из них тут же падала, пронзённая штыками моих товарищей из арестантской роты. Но мне на это было уже наплевать, я понял, что отвоевался и этот бой для меня закончен — даже если нашим удастся отбить этот приступ, вряд ли кто-то рискнёт спуститься, чтобы проверить, жив я или нет, — по крайней мере, в прошлый раз мы так не поступали. В бедре глухо пульсировала кровь, обильно вытекая наружу, но сделать с этим я уже ничего не мог.

Сознание начало медленно затухать, а сверху наваливались и наваливались трупы. Стало трудно дышать — да и попробуй тут сделай вдох, когда сверху на тебе громоздятся истекающие кровью тела. Всюду — крики, хрипы, предсмертные стоны. Но в этот момент, когда я уже готов был сдаться, случилось две вещи, которых я абсолютно не ожидал.

Во-первых, откуда-то издалека, словно со дна колодца, раздался залихватский свист, а следом за ним послышалось подряд сразу несколько залпов. Кто мог стрелять — я и понятия не имею, возможно туда, где арестанты не смогли удержать позицию, прислали какое-то подкрепление.

А, во-вторых, затухающим разумом я разобрал слабый, писклявый, какой-то дребезжащий — словно говорит маленький ребёнок — голос: «Дай… дай… дай…». В первую секунду я подумал, что схожу с ума или у меня начинается предсмертный бред, но тонкий писк не унимался, настойчиво повторяя всего одну фразу: «Дай… дай…». Я всё никак не мог понять, откуда он раздаётся, но, в какой-то момент, психанув, решил мысленно прокричать: «Да кто ты такой? И что тебе нужно⁈»

Голос на несколько секунд затих, а затем вдруг снова пропищал: «Я Бади… дай… дай… дай…».

— Да что тебе дать-то, чёрт тебя дери⁈ — рычал я, зажимая левой рукой рану на животе, от которой начала распространяться мертвенная холодность, хотя умом я и понимал, что вражеский тесак наделал гораздо больше дел, но дотянуться до поврежденной ноги под грузом издыхающих тел я был не в состоянии. Откуда-то сверху лилась чужая кровь, смешиваясь с моей. В какой-то момент сверху ещё кто-то навалился, и мне стало вообще нечем дышать. И тут я попытался хоть как-то повернуться, оторвал левую ладонь от раны, попробовал хоть чуть-чуть расшевелить то месиво, в котором оказался, упёрся ладонью в чьё-то еще теплое тело, и в этот момент услышал тоненький ликующий визг. Труп, к которому я прикоснулся, вдруг резко дёрнулся — да так ретиво, что, видимо, смог столкнуть немного груза, давившего мне на спину, и мне стало гораздо легче. Одновременно с этим я вдруг ощутил, что у меня порядком добавилось сил. Возможно, если удастся оказаться на вершине этого вала из человеческих тел, то я смогу добраться до своих, если им повезло удержаться. С такими ранениями я вряд ли смогу быстро встать в строй, но по крайней мере выживу.

А ещё вдруг ко мне пришло осознание, что, скорее всего, моя рука не так проста. Ведь всё, что только что случилось, конечно по-другому, но происходило в таверне, когда курица, которую я схватил левой рукой, ожила. Вот он, шанс… шанс не сдохнуть и им надо воспользоваться.

Я дотянулся до следующего тела, и ситуация повторилась — стало ещё легче. Затем смог вытащить голову наружу, содрогаясь от тошноты и неимоверной вони. Штыками мы кололи куда попало, и, как правило, попадали в живот, — так оно было надёжнее. Так что кровь оказалась смешана с внутренностями, что только добавляло омерзения. Отчаянно извиваясь, я старался освободить ноги, потому что если промедлю ещё чуть-чуть, то уже наверняка попрощаюсь с жизнью. Тела, до которых я дотрагивался, дёргались только первые секунды, а затем активность явно спадала, и они лишь извивались, но это все равно давало мне возможность понемногу продвигаться.

Я уже было обрадовался своему чудесному спасению, однако четвёртое тело, которое я захотел хоть ненадолго оживить, так и осталось ещё тёплым, но неживым, и не подумало оказывать мне помощь. Пришлось работать самому, собирая остатки сил, и мне всё-таки удалось выбраться наружу. Судя по относительному затишью — по крайней мере, никто снизу в данный момент нашу позицию не штурмовал, — слышна была только стрельба откуда-то с гребня холма — мы всё-таки смогли отбить приступ.

Мельком осмотрев рану на бедре, я с удивлением заметил, что, либо она оказалась не так и страшна, как мне показалось на первый взгляд, либо кровь уже остановилась. Хотя какая, собственно говоря, сейчас разница. У меня единственная задача — ползти наверх к своим, ведь встать на ноги совсем не получилось. Силы покидали меня с бешеной скоростью, а, быть может, я слишком много истратил их, выбираясь из-под завалов. Поэтому, завалившись по-пластунски, я медленно, отталкиваясь здоровой ногой, подтягивал себя вверх по склону, с грустью осознавая, что, скорее всего, сейчас в рану на животе набивается грязь.

Какое расстояние таким образом я смог преодолеть, непонятно, но в какой-то момент чьи-то сильные руки подхватили меня и потащили наверх. Поначалу я даже не обратил внимания на своего спасителя, лишь отчаянно толкал от себя глинистую массу, пропитанную кровью, раз за разом сгибая и разгибая ногу, и только, оказавшись рядом с нашим окопом, я смог увидеть довольное лицо Петрухи, грязного, но с улыбкой подкручивающего свой щёгольский ус.

— Живой, чертяка! А мне не верили, что смогу тебя вытащить!

— Петруха… — слабым голосом выдохнул я, глядя в синее бездонное небо. — Ты герой. Если не сдохну, то считай, я твой должник. Какая хоть у тебя фамилия? За кого свечку ставить?

— Ты уж вина мне лучше поставь, благодетель, — хохотнул бывший матрос. — А фамилия моя — Кошка.

— Как… как? — не поверил я своим ушам.

— Кошка, — повторил боец. — Но, если будешь смеяться — я тебя вниз столкну, и за тобой туда больше никто не полезет.

— Смеяться не буду, — клятвенно пообещал я, теряя сознание.

В себя пришёл неизвестно через сколько времени. Сначала я почувствовал противную, нудную, неравномерную вибрацию всем своим израненным телом и вообще не мог понять, что со мной происходит. С трудом удалось разлепить глаза, и я увидел перед собой потемневшие от времени доски. Кое-как приподняв голову, получилось осмотреться, и я понял, что нахожусь в какой-то телеге или повозке, и эта вибрация происходит от того, что её колёса катятся по неровной дороге, и каждая кочка, каждый камень, попадающий под них, отзывается во мне ноющей болью. Рядом находилось ещё несколько человек — уж не знаю, живы эти ребята или нет, но судя по бинтам, пропитанным кровью, которыми они были обмотаны, им тоже серьёзно досталось. Раненая в бедро нога ныла, да и в животе нет-нет да что-то стреляло и крутило, хотя чего я ожидал — тот француз всадил в меня пулю, и у меня большие сомнения, что кто-то удосужился её вытащить.