Заряжалось оно примерно так: зубами вскрываешь бумажный патрон, причем сделать это было нужно очень аккуратно, затем сыпешь порох на полку кремниевого замка, закрываешь его, а затем насыпаешь весь оставшийся порох в ствол, заталкиваешь шомполом пулю вместе с бумагой, шомполом пару раз утрамбовываешь, потом взводишь курок и в принципе уже можно стрелять. Как оказалось все эти действия подробно были расписаны в уставе, и у опытного солдата вся процедура занимала около двадцати пяти секунд. Нам даже дали возможность попрактиковаться в стрельбе, разрешив сделать по пять выстрелов. Я всегда отличался вполне приличной меткостью, по крайней мере, на учениях проявлял себя с лучшей стороны, да и затем во время реальных операций умело применял стрелковое оружие, благо что инструкторы натаскали меня, да и тяга к военному делу имелась. Однако, когда подошла моя очередь проверить свою меткость, то я, на удивление, не смог попасть в набитую глиной корзину — шириной примерно в тело взрослого человека и высотой по пояс — с расстояния в сто шагов, что уже само по себе показалось мне нереальным. Свинцовый шарик-пуля упорно не хотел лететь в нужном направлении, видать, виной тому было отсутствие нарезов в канале ствола. Поэтому из пяти попыток я смог поразить мишень всего два раза, за что, как не странно, был удостоен похвалы от наблюдавшего за моими потугами фельдфебеля. «Это как же они при таком раскладе здесь воюют? С такой-то меткостью?» — удивился я. Видимо, при таком количестве стволов берут статистикой. Со скорострельностью тоже имелись проблемы, но тут, как говорится, дело тренировки. Некоторые парни, которым было уже лет тридцать — хотя, конечно, выглядели они на все пятьдесят — уже имевшие определённый опыт, умудрялись производить по три выстрела в минуту и имели за это непререкаемый авторитет мастеров ружейного боя. Мне же на один выстрел требовалось примерно секунд сорок. Штыком предполагалось пользоваться в рукопашном бою — его можно было или взять в руки, или пристегнуть к оружию и колоть словно копьём.

Из всех сослуживцев больше всех мне симпатизировал Петруха. Время от времени он, несмотря на не меньшую, чем у меня, усталость, находил время, чтобы побалагурить и отпустить какую-нибудь сальную шутку. Ну и в смекалке ему нельзя было отказать — чувствовался немалый опыт и воля к жизни.

Постепенно напряжение в лагере нарастало. Стали просачиваться слухи, один неприятнее другого. И вот примерно через неделю после нашего прибытия работы по обустройству оборонительных сооружений были резко прерваны резким призывным ревом сигнального горна. В лагерь вернулись казачьи разъезды — разведчики, сообщившие, что враг вот-вот появится на горизонте. Поэтому мы, побросав шанцевый инструмент и схватив оружие, устремились к отведённым нам позициям, чтобы уже через три часа разглядеть вдалеке какое-то смутное движение — к нам приближался враг.

«Великие дела надо совершать не раздумывая, чтобы мысль об опасности не ослабляла отвагу и быстроту.»

Гай Юлий Цезарь (-100—44 до н.э.) древнеримский государственный и политический деятель, диктатор, полководец, писатель

Все обширные, многокилометровые позиции, которые мы успели обустроить, гудели, словно разворошенный улей. И хоть до прибытия вражеских войск было ещё достаточно много времени, все понимали, что сражение неизбежно. Понимал это и я. Хоть многим могло показаться, что наша оборона неприступна, это было не так. Во-первых, фронт, по которому мы располагались, был чудовищно вытянутым в длину — больше десяти километров, а речка, протекающая внизу, вряд ли могла считаться серьёзным препятствием для грамотно организованной атаки. Во-вторых, сомневаться в том, что французы вкупе с англичанами и турками, выступившие объединённой коалицией, не умеют воевать, не приходилось. К тому же меня смущало само по себе присутствие магии, ведь я ни черта не понимал в том как тут её применяют.

Пока ещё оставалось время, нам приказали разобрать палатки, в которых мы ночевали, и погрузить их на телеги — полковое имущество следовало беречь. Нам же отныне предстояло спать прямо в окопах, и данный факт совсем не добавлял оптимизма.

Кое-где, на самых высоких точках холмистой гряды, расположились артиллерийские батареи, но, на мой взгляд, орудий в них было немного, да и сомневался я, честно говоря, в их эффективности. Ладно хоть полевую кухню оставили, и мы, как и прежде, получали свою законную пайку. Правду сказать, мне уже до смерти надоела эта однообразная еда — я и раньше не особо перловку жаловал, а теперь прям возненавидел её, но ничего другого, к сожалению, не предлагалось.

С высоты мы видели длинное, узкое татарское село — по местным меркам, надо сказать, очень даже большое. По крайней мере, те, которые располагались у нас за спиной, представляли из себя десяток жалких хибар, расположенных вокруг крохотных мечетей. Таких тут, кстати, имелось, кажется, целых три. Только вот сейчас они стояли покинутые своими хозяевами, и в них располагались командные штабы и квартиры для офицеров. На всех их, конечно же, не хватало, поэтому там повезло поселиться самым высокопоставленным. Таких я повидал за прошедшее время немало, а о некоторых вполголоса перешёптывались солдаты. Я честно пытался запомнить, как их зовут и как они выглядят, чтобы при случае хотя бы знать кто нами командует.

Руководил всем этим мероприятием князь Меншиков. Его я видел аж целых два раза, когда он вальяжно проезжал мимо наших окопов: высокий, никак не меньше 180 сантиметров — по крайней мере, мне так показалось, — сухопарый и весь какой-то напыщенный, к тому же, явно немолодой. На вид ему можно было дать лет под семьдесят. Однако авторитет он имел непререкаемый, потому что, когда я заикнулся в случайном разговоре с одним из соседей по окопу о его возрасте, то тут же увидел перед собой сложенную в кулак пятерню размером почти с мою голову. Мне заботливо предложили заткнуться и благодарить за то, что князь лично принимает участие в сражении. Тогда я ещё не понимал, почему вызвал такую реакцию, но всё стало на свои места чуть позже.

Периодически мы наблюдали какое-то движение в селе напротив — там, куда вскоре должны были вступить вражеские войска, но что конкретно мы видели — было непонятно, никаких биноклей или подзорных труб нам не полагалось. Единственный мост через речку подожгли практически сразу, как только заметили неприятеля, и всё сообщение с той стороной было прервано.

Часы тянулись медленно, приближалась ночь, и я впервые забылся тяжёлым сном под открытым небом. Несколько раз за это время я просыпался от укусов вездесущих вшей и выглядывал из окопа, стараясь во тьме разглядеть хоть что-то, но кроме отдалённых костров ничего не было видно. Тоску навевало то, что этих источников света оказалось достаточно много — враг не скрывался, он шёл в нашем направлении, даже не пытаясь обойти. Видимо, имел страстное желание дать нам бой здесь и сейчас, хотя, на мой взгляд, гораздо разумнее было бы разделиться и, обойдя по широкой дуге, ударить нам в тыл. Но почему-то эта возможность ими даже не рассматривалась.

Утром — торопливый завтрак и вновь тревожные ожидания. А затем я, пожалуй, впервые увидел самую настоящую магию своими собственными глазами. Около обеда фельдфебель приказал всему личному составу арестантской роты покинуть вырытое нами укрытие и отойти на несколько метров. А затем к нам подошёл офицер — судя по уверенному взгляду и особой стати, однозначно непростой. Он спустился в вырытый нами бруствер, прошёлся по нему, осмотрел, причём делал это очень внимательно, а затем положил руки на ивовые корзины, заполненные глиной — туры, которые мы установили по приказу командования в качестве укрытий. Они были плотно расположены рядом друг с другом, образуя своеобразную стенку. И вот тогда и произошло настоящее чудо: от ладоней мужчины распространилась какая-то едва заметная волна, исказившая воздух метра на два в разные стороны, после чего в корзинах что-то затрещало. Я не видел, что он конкретно делает, или не смог понять, но звук точно слышал. Затем он прошёл чуть дальше, и всё повторилось. И так продолжалось, пока офицер не проделал свои манипуляции со всей траншеей. Затем он так же легко, как и спустился, вылез и направился дальше, а нам разрешили вновь занять свои места.