Невысокий, но достаточно коренастый мужик, который оказался в строю рядом со мной, подтвердил мои выводы:
— Видать, генеральное сражение хотят дать, — задумчиво протянул он, оценивая взглядом картину.
— Ты уже участвовал в чём-то подобном? — поинтересовался я у него.
— Было дело, — уклончиво ответил солдат и неожиданно протянул мне свою крепкую мозолистую пятерню.
— Петруха, — с доброй улыбкой представился он.
— Лёха, — ответил ему я и добавил. — Алексей Зотов.
— А я — просто Петруха. Мне моя фамилия не очень нравится.
Видимо, она была какая-то не самая приятная на слух, а может, в детстве его дразнили, и я решил не заострять на этом внимание, поинтересовавшись:
— Ты за что в арестанты-то попал, Петруха?
— За чувство юмора! Весельчак я, понимаешь, вот меня командир с корабля и сослал — я ему в котёл крысу подкинул, чтобы бульон наваристей был.
— Это за что ты его так подкормить решил?
— Мужик уж больно худощав, — поддержал мою шутку новый знакомец, и мы расхохотались. — Да и так, для навару.
Ещё через два привала мы наконец-то добрались до речки. Тут творилось самое настоящее столпотворение — верховые стремились напоить своих лошадей, а солдаты — вдоволь наполнить фляжки и ополоснуть лицо. При таком количестве желающих вода стояла мутная, тем более что часть офицеров, имевшая гораздо больше свободы, чем мы, расположилась вверх по течению. Некоторые из дворян умудрялись там же и искупаться, и мало кто из них беспокоился о том, что чуть ниже вода от их безобразий, а не только от поднятой мути, становилась совсем непригодной для питья.
Так шли до самого вечера. Постепенно деревья остались позади, и перед нами раскинулись широкие степные просторы, заполненные выгоревшей за жаркое лето травой. Я примерно понимал по каким местам мы двигаемся, и помнил, что в мое время тут росли виноградники.
Здесь пыли стало ещё больше, только вот сделать с этим было ничего нельзя. Смотреть на лица товарищей было невозможно без нервной улыбки — на них налипала вся грязь с дороги, которая смешивалась с потом. Я понял, как выгляжу сам, и пообещал себе, что при первой же возможности постараюсь где-нибудь искупаться. Уже в сумерках мы дошли до конечной точки нашего маршрута, преодолев в общей сложности двадцать пять вёрст, или примерно тридцать километров.
Когда-то я отдыхал в этих местах, правда, сейчас с трудом их узнавал. Но тем не менее, кое-какие ориентиры позволили мне понять, где я оказался. Только вот, долго размышлять на эту тему мне не дали, и хоть я устал как собака, да и стемнело уже, но нам всем пришлось ждать подводу, а затем устанавливать шатёр походной палатки, ну и после этого безусловно важного мероприятия ждать, когда нам раздадут сухой паёк — потому что кашевары при всём желании не успели бы ничего приготовить. Поэтому поздний ужин выдался скудным — ломоть хлеба и пласт очень соленого мяса, но и этому добру я был рад. Приняв пищу, сразу же повалился в палатке на голую землю, благо тут еще сохранилась сухая трава, и в принципе пахло приятным ароматом. Немного поворочавшись, забылся тяжёлым сном. Под утро я порядком замёрз — всё-таки уже близилась осень, на дворе, по словам товарищей, стояло тридцатое августа — и свежий ветер с моря добавлял бодрости.
Умыться с утра, кстати, тоже не получилось. Зато позавтракали, а затем на построении нам довели возложенную на нас задачу: в ближайшие дни предстояло в ускоренном режиме подготовить оборонительные позиции, потому что по полученным разведданным до прибытия войск союзной коалиции осталось катастрофически мало времени, и враг планирует массированную высадку и атаку с севера на Севастополь. Собственно говоря, на этом инструктаж был закончен — никто и не думал доводить до нас какие-то подробности. И мы вновь впряглись в тяжёлую работу. Благо что здесь почва на господствующей высоте, которую и предполагалось оборонять, практически полностью состояла из глины, лишь иногда попадались участки с выходящими наружу породами песчаника.
Впервые оказавшись неподалёку от глубокого оврага, я аж присвистнул — раньше я и не думал, что здесь так высоко. На мой скромный взгляд, взять приступом подобные природные бастионы весьма непросто, тем более что этот обрыв, за которым располагалась долина реки Альмы, тянулся очень далеко, буквально насколько хватал взгляд, от самого моря куда-то вглубь полуострова.
И вот тут начался настоящий ад. С утра и до самой ночи мы, не переставая, рыли окопы, создавали протяженные брустверы не только возле основного редута, расположенного неподалеку от какого-то странного столба с перекладинами, но и вдоль линии обрыва. Мы рыли, перемещали с места на место огромные кучи глины, создавали обваловку артиллерийских позиций. Но хуже всего было другое, то ли из-за скудной кормёжки и тяжёлого физического труда, то ли из-за постоянного ветра, но я постоянно наблюдал, как то один, то другой солдат сваливался в горячке. Их своевременно куда-то уводили, а если бедолага уже не мог ходить, то его выносили санитары, грузили на телегу и куда-то отправляли. Мне от этого становилось не по себе — очень уж не хотелось повторить их судьбу, прекрасно понимая, что в это время, скорее всего, ни о каких антибиотиках и речи быть не может.
Но самое поганое состояло в другом — насекомые. Каждый день я замечал на себе новые следы от укусов, и что хуже всего — они стали нестерпимо чесаться. Я и раньше не очень-то переносил их, но сейчас это превратилось в какую-то бесконечную муку, и поделать с этим ничего не мог. Вот в этот момент мне почему-то вспомнилось, как с ними боролись в каком-то фильме о Великой Отечественной войне — там регулярно форму пропаривали над кострами, но сделать что-то подобное здесь у меня банально не было времени, поэтому приходилось скрепя зубами терпеть.
Постепенно укрепления росли, расширялись. В их создании участвовали практически все, за исключением разве что офицеров. По моим прикидкам, здесь уже сосредоточилось пятнадцать-двадцать, а то и тридцать тысяч людей. Везде дымились костры, на которые пошли практически все чахлые деревца, растущие вдоль гребня обрыва. Периодически далеко на горизонте в море можно было разглядеть мачты каких-то кораблей, идущих под парусами. Всё пространство вокруг буквально кипело — никто не сидел на месте, и каждый в моменте мечтал лишь о том, как бы дождаться ночи, быстрее упасть на твёрдую землю, которая теперь мне уже таковой не казалась.
Как мне поведали сослуживцы, наша арестантская рота относится к Московскому полку и командует у нас полковник Хрущов. Уж не предок ли того самого Никиты Сергеевича, стучащего туфлей по трибуне. Правда наблюдал я этого человека только один раз, и то издалека. Его я увидел в группе наших больших начальников. Судя по всему, это были какие-то высокопоставленные офицеры из дворянского сословия, их можно было легко различить по дорогим, богато украшенным мундирам. Как правило, они разъезжали на красивых, явно породистых лошадях, в окружении своего ближнего круга. Они инспектировали постройки, решали какие-то свои, непонятные мне дела — явно к чему-то готовились, хотя к чему именно, понять было трудно.
Все сводилось к тому, что всё-таки нам предстояло вскоре сражаться, а я ведь ещё и оружия этого доисторического в руках не держал, и, честно говоря, понятия не имел, как его заряжать. Причем, если уж выстрелить я худо-бедно сумею — особого ума здесь не требуется, — то вот всё остальное надо было бы изучить. И на исходе шестых суток такая возможность наконец-то представилась: нам раздали какие-то тяжеленные ружья, в комплекте к которым шли массивные штык-ножи в чехлах для переноски на поясе, специальные сумки для патронов и пороховых зарядов. Впервые осмотрев эту штуковину и взвесив её в руке, я захотел выругаться, ведь воевать чем-то подобным изначально — провальная затея. Но другого варианта, к сожалению, не имелось, так что пришлось учиться, благо, что мозгами я не обделён, и ничего сверхсложного в этом не просматривалось.
