Единственным отличием стали лёгкие перешёптывания в очереди за едой. Солдаты обсуждали, что в одной из палаток сегодня не смогли подняться на работу сразу десять человек, их забрали санитары. Это мне, конечно, не понравилось больше всего. Судя по всему, заразиться какой-нибудь гадостью здесь можно проще простого, особенно если учесть, что приходилось пить сырую воду, в которую до этого окунали грязные руки куча людей. К слову сказать, я наконец-то понял, откуда появляется вода: её набирали прямо из речки, текущей откуда-то с востока, хотя рядом виднелось какое-то монументальное каменное строение, называемое акведуком. Судя по всему, именно по нему и поступала вода в город, и, наверняка, она была почище той, которой обеспечивали нас.
Мозоли на ладонях вскрылись ещё вчера, поэтому махать кайлом долго меня не заставили и перевели на другие работы: я таскал плетёные корзины и устанавливал их, после чего уже другие люди наполняли их мелкими камнями и глиной, образуя из них своего рода защитную стену. Судя по всему, они должны были защищать от вражеских пуль, а может, и снарядов — кто его знает, чем тут воюют. Хотя я, конечно, склонялся к последнему, потому что несколько раз проходил мимо артиллерийских батарей. Возле каждого такого орудия ровной пирамидой были выложены самые настоящие чугунные ядра, и я даже специально приблизился, чтобы их внимательно рассмотреть. Правда, меня тут же окликнули и предложили убраться подобру-поздорову, пригрозив традиционной зуботычиной. Тут это дисциплинарное воздействие, как оказалось, было поставлено на поток и за любое недовольство можно было получить по морде от старослужащего.
Я думал, что этот день никогда не кончится, но он всё-таки подошёл к концу, и после ужина я вновь завалился на голую землю, с нервным внутренним смехом вспоминая свое желание соорудить матрас. Сил на работу тратилось немерено, а скудная пайка совсем не давала возможности их как следует восстановить — я ощущал нестерпимый голод. Правда, никакой даже теоретической возможности раздобыть хоть где-то дополнительный паёк я не видел. Дисциплина в армии, а особенно в арестантском взводе — именно так называлась группа штрафников, — стояла железная. Каждый следил друг за другом, потому что если вдруг офицеры узнают — а как оказалось, такие возможности у них имеются, по крайней мере, у некоторых, обладающих способностями заставлять говорить правду, — то последует немедленное и жестокое наказание. Кстати, мне наконец-то рассказали, что такое шпицрутены. И вот тут я по-настоящему вынужден был признать, что офицер, встретивший меня первым, поступил благородно — даже, я бы сказал, проявил самое настоящее милосердие. Потому что если бы он принял решение и прогнал меня сквозь строй, то вряд ли бы я смог так быстро восстановиться, если вообще бы выжил.
Выглядело это примерно таким образом: провинившегося солдата раздевали по пояс, а иногда и полностью, связывали руки за спиной, иногда их привязывали к штуцеру или штыку, затем его медленно вели сквозь выстроившихся непрерывным тоннелем с обоих сторон солдат подразделения. У каждого из них в руках находился гибкий, как правило, ивовый прут, вымоченный в солёной воде, но иногда их заменяли и просто палками. Проходя мимо каждого солдата, бедолага получал от него удар. Причём схитрить и ударить вполсилы или даже слабее никто из стоящих в строю не мог — потому что в таком случае они и сами вполне могли пойти по этому смертному коридору следом. За этим строго следили обер- и унтер-офицеры. Вот и представьте: за один проход осуждённый получал сотню ударов, от которых кожа лопалась практически сразу, превращаясь в кровавое месиво. Иногда она по окончании экзекуции сползала целыми лоскутами. А наказанного водили и водили, пока бедолага не получал необходимое количество ударов, причём их число, как правило, было огромным. За пьянство, а уж тем более за неподчинение приказу, могли осудить на получение до десяти-пятнадцати тысяч шпицрутенов, хотя уже первая сотня проштрафившемуся наверняка уже была за глаза. Иногда арестант терял сознание, и в таком случае специально назначенный медик приводил его в чувство нашатырём или же, обливая водой, и вновь заставлял идти. А если солдат уже не мог переставлять ноги, то для этого существовала специальная тележка, на которую его усаживали, и не останавливались, пока человек либо не получит положенное, либо не умрёт. По сути, всё это являлось завуалированным способом казни, но тем не менее позволяло держать дисциплину и не давало развиться брожению в умах.
Каждый день укусов на моём теле становилось всё больше и больше. Я попытался выяснить, почему мои товарищи по несчастью никоим образом не борются с этой напастью, на что получил вполне равнодушный ответ: во-первых, на это нет времени, а во-вторых, практически не имеет смысла — вши снуют буквально везде, и даже если ты попытаешься каким-либо образом избавиться от них, проверив каждый шов на одежде, они всё равно найдут тебя, переползут ночью от менее ответственного товарища. Так что многие попросту махнули на это рукой, смирившись с ситуацией. Да и привыкание давало о себе знать.
На четвёртые сутки утро началось немного необычно: мы проснулись от сигнала горниста и высыпались на улицу, чтобы умыться, однако там увидели отцов-командиров, которые сообщили, что вся наша арестантская рота получила приказ передислоцироваться на новые рубежи. Начало движения было назначено на обед, а до этого времени предстояло собрать лагерь. Поэтому мужики, наученные горьким опытом, ускорили процедуру умывания, а затем поспешили получить свою законную пайку. Кое-как подкрепились и слегка обтерли дорожной пылью котелок — дабы не оставлять в нём остатки пищи, чтобы они, не дай бог, не начали вонять, — так тут делали все, хотя я бы предпочёл вымыть посуду, но с водой опять-таки продолжалась напряжёнка. А ведь мы находились, можно сказать, рядом с пресноводной рекой. Оставалось надеяться, что там, куда нас переводят, будет хотя бы нечто подобное.
С одной стороны, окружавшие меня солдаты даже обрадовались, ведь это означало хоть какую-то передышку в изнурительных работах. Они быстро и умело разбирали шатры, сворачивали их в плотные тюки, бережно сохраняя растяжки и деревянные колы, на которых и держалась вся эта конструкция. После чего шлагбаум открылся, и на территорию нашего подразделения заехали телеги, на которые мы принялись складывать весь наш нехитрый скарб. Оружие мне так и не дали, поэтому мне было полегче: закинул на спину рюкзак, свернул шинель особым образом, связав её бечёвкой через плечо, как делали опытные ветераны, встал в строй и молча двинулся в указанном направлении, не забыв перед этим наполнить флягу в последний раз.
Отряд, за которым мы шагали, двигался неспешно, но неумолимо. С тоской я наблюдал, как мимо проплывали уже знакомые пейзажи. Остался за спиной Инкерман и постоялый двор, в котором я провёл две ночи, и потянулась бесконечная пыльная дорога. Мои, сослуживцы, шли молча, предпочитая не разбазаривать силы даже на такое, вроде бы, небольшое действие, как разговор. Да и настроение в воздухе витало не самое радостное.
Каждые два часа мы останавливались на небольшой привал, и вот тогда со всех сторон слышались шёпотки, прислушавшись к которым, я узнал, что скорее всего очень скоро нам предстоит воевать. Передаваемые друг другу слухи разнились между собой, но все они сводились к тому, что ожидается наступление противника. Зря я, видимо, мало времени уделял в школе истории, да и не слишком интересовался чем-то подобным — теперь бы наверняка это могло пригодиться. Воду приходилось использовать очень бережно, хотя жара к полудню стояла градусов под тридцать, а может быть и больше. Я постоянно чувствовал, как по спине у меня стекает целый ручей пота. К тому же поднимаемая сотнями ног пыль делала дорогу адской. Наша колонна была не единственной — по пути в аналогичном направлении двигалось множество подобных нашей групп солдат.
А когда я оказался на вершине одного из высоких холмов, и подо мной раскинулась долина, то я увидел очень большое скопление разнообразных воинских формирований. Отсюда можно было разглядеть буксируемые артиллерийские орудия — тяжёлые и массивные, а за ними какие-то телеги и эскадроны кавалеристов. Ярким контрастом посреди всего этого неспешно катились вперёд вполне себе респектабельные кареты вперемешку с сотнями и сотнями телег, загруженными разнообразным пожитками солдат.
