По пути мы тщательно осматривали тех, кто шёл с нами в атаку, и, если хоть кто-то оказывался жив, тащили наверх, туда, где им должны были оказывать помощь. Из восьмидесяти одного человека назад вернулось пятьдесят три, и ещё четырнадцать нам удалось вытащить с разными степенями повреждений. Итого, в сухом остатке, у нас выстояло чуть меньше половины от первоначального состава. Только вот и нам удалось потрепать противника — не знаю, скольких мы убили за эти неполные два часа боя, но груда тел, которые остались лежать после отступления врагов, поражала своим масштабом.

Оказавшись в окопе, я прислонился спиной к глиняной стенке и судорожно расстегнул китель. Казалось, что сердце вот-вот вырвется из груди, но постепенно я успокоился, наблюдая за тем, как планомерно восстанавливаются силы нашего лагеря и проходит эвакуация раненых товарищей. Грустно было признать, но, из тех, кого нам удалось вытащить, трое умерли до того, как за ними пришли санитары.

За этот короткий бой я устал настолько, что с ужасом представлял себе продолжение сражения. Но тут вновь, откуда ни возьмись, проскакал мимо нас генерал-адъютант Меншиков, и все тревожные мысли отошли куда-то на задний план. Я смог подняться на ноги и, методично, словно робот, принялся заряжать ружьё.

❝ Чем положение безвыходнее, чем более все сводится к одному отчаянному удару, тем охотнее хитрость становится рядом с отвагой. ❞

Карл фон Клаузевиц

С высоты было видно, что противник передислоцируется, но, судя по всему, далеко отходить не планирует, и, скорее всего, в самое ближайшее время нам стоит ждать повторного штурма. А я, честно говоря, мечтал только о том, чтобы умыться, потому что после рукопашной весь оказался вымазан глиной и чужой кровью. Причём, после того как повторно ощутил воздействие магии — у меня начисто испарилось желание перевязать небольшую царапину, которую я получил во время боя. Вернее, пару раз такая мысль у меня проскакивала, но я почему-то смахивал её в сторону, крепко сжимая липкое цевьё ружья.

— Скоро опять попрут, — хмуро поделился Петруха.

Ему повезло, и он тоже отделался незначительной царапиной, в отличие от Никиты — тот сражался неподалёку и погиб в самом начале штыковой атаки, так и оставшись лежать, внизу, в груде тел. Штуцерная пуля разворотила ему грудь и прошла навылет, причем создала при этом отверстие, в которое, наверное, можно было смотреть насквозь.

— Насколько я понимаю, мы туда рванули из-за магии? — негромко поинтересовался я у него.

— Конечно. А ты чего ждал? Это же, как их там… вербалисты, во. Ну, те, которые на мозги воздействуют. В обычной жизни-то они этим почитай и не балуются, а в бою без этого никуда.

— Так это что, значит, они могут заставить любого человека делать всё что угодно в любое время? — искренне удивился я.

— Не совсем. Да и что ты думаешь, это им так просто даётся? Нет, братец, всё совсем не так. И если нам сейчас худо, то им, поверь мне, — не легче, а то и гораздо страшнее. Между собой-то они таким не промышляют, есть у них амулеты особые, сразу всё поймут и на дуэль вызовут. А там уже фокусами не отделаешься. Проследят, уж как пить дать.

— Как думаешь, сколько мы ещё сможем тут продержаться? Ещё один такой приступ — и боюсь, нас опрокинут, если попрут всей массой.

— Сколько надо, столько и будем стоять. Что об этом судачить? Тут главное — не дрогнуть, и победа будет за нами, — самоуверенно начал пророчить сосланный за чувство юмора матрос.

Настроение у этого весельчака явно упало после того, как мы вернулись, но всё-таки он выглядел, на удивление, бодрым, хотя и не производил впечатления физически сильного человека — росту среднего, во всяком случае ниже меня, — но коренастый, а залихватские усики, которые он носил, добавляли ему какой-то безбашенной лихости. И, тем не менее, по сравнению с остальными сослуживцами, он был мне симпатичен — всегда готовый поддержать разговор и не унывающий товарищ.

Передышка продолжалась около получаса, может быть, чуть больше, а потом где-то на левом — если смотреть лицом на противника — фланге началось какое-то шевеление, а вслед за этим возобновилась артиллерийская дуэль. Пушки стреляли с обоих сторон, и нам вновь пришлось пригибаться. Я и так не особо доверял этим архаичным орудиям, а тут ещё добавилась другая напасть — если поначалу обстрел велся обычными ядрами, то теперь они оказались начинены каким-то взрывчатым веществом, скорее всего, порохом. Поэтому через некоторое время после того, как ядро оказывалось на нашей стороне, происходил взрыв, и во все стороны разлетались чугунные осколки. Пару таких кусков металла врезались в корзины с уплотнённой глиной прямо рядом со мной — причём размер у них был очень даже внушительный, такой, что если попадёт, то разворотит ничем не защищённое тело по полной программе. Пришлось постоянно пригибаться, дабы не получить шальной осколок.

Собственно говоря, смотрели в сторону врага мы по очереди, остальные же в это время хоронились на дне окопа. И на наше счастье, никому из дозорных — как их называли — ни снаряда, ни пули не прилетело. Французы с англичанами топтались где-то внизу, вне зоны действия наших ружей, и мы всё ждали и ждали, когда же они попрут. Только вот у них оказались совсем другие планы.

Примерно к трём часам по полудню мы подверглись обстрелу с левого фланга наших же позиций. Уж не знаю, как так получилось, но с той стороны то ли кто-то не углядел, то ли укрепления оказались слишком слабыми, но в этом месте решительной атакой противник занял господствующую высоту. Более того, он умудрился захватить несколько артиллерийских батарей вместе с боезапасом, развернуть их и открыть фланговый огонь. Именно в этот момент, которого, видимо, и ожидало вражеское командование, англичане с французами пошли на повторный приступ.

Глядя на это копошащееся море человеческих тел в красных и синих мундирах, я думал лишь о том, как бы пережить этот день, и, честно говоря, уже не особо на это надеялся. Как только расстояние немного сократилось, мы, разбившись по номерам, начали стрелять: сначала чётные делали залп, затем хоронились и оперативно перезаряжали ружья, а в это время нечётные номера стреляли, а затем снова наступал наш черед. Несмотря на то, что мы оказались вооружены, на мой взгляд, сильно устаревшими образцами, урон они, тем не менее, наносили колоссальный: я своими глазами видел, как от удачного выстрела прямо-таки лопаются головы и отрываются конечности. Но, чем дальше находился враг, тем сильнее пуля теряла свои боевые возможности — могла лишь обеспечить синяк, попросту отскочив от плотного сукна обмундирования.

Минут десять длилась перестрелка. Но затем снова прозвучала команда в штыки, я еще успел последний раз закатить пулю в канал ствола, забить её шомполом и, выбравшись через уже изрядно потрёпанное укрепление, побежать вслед за товарищами. Оказавшись метрах в десяти от рвущихся к нам врагов, мы грянули дружный залп, а затем вытянулись в шеренгу на расстоянии пары шагов друг от друга, дабы не мешать и иметь хоть какое-то пространство для манёвра.

Только вот либо враг нам попался позубастей, чем в прошлый раз, либо ещё что, но эта волна пёрла на нас куда злее и яростнее, чем первая. Если в других местах даже теоретически было невозможно подняться, то здесь, в той ложбинке, которую мы защищали, подъём располагался более полого и удачно для восхождения. А нас ведь осталось всего ничего. Спасало лишь то, что на нас не могли навалиться широким фронтом.

Я колол, отбивался, глядел в яростные лица таких же, в общем-то, солдат, как и я, и понимал одно: если я сейчас не буду делать свою простую солдатскую работу, то, быть может, уже через минуту меня не станет. И тем не менее, наш строй постепенно редел — то один, то другой боец падал, пронзённый штыком или сражённый пулей — а они, надо сказать, летели в нашу сторону непрерывно. Причём те, кто стреляли откуда-то снизу, попадали не так уж и часто, в основном выстрелы проходили у нас над головами.