Прибарахлившись, потащил в палатку свой скудный скарб. Пить хотелось нещадно, и по дороге я всё время искал какую-нибудь бочку, откуда можно набрать воды. Только вот в какую бы я не заглядывал, если какая жижа и оставалась, то на самом дне, да и выглядела она весьма непрезентабельно. И тем не менее, в одной из крайних палаток, в бочке ещё что-то плескалось, поэтому я смог набрать половину фляги, причём делал это с превеликой осторожностью, стараясь не поднимать муть со дна. После чего с наслаждением сделал глоток, чтобы сразу же скривиться: вода оказалась чуть солоноватой — не морская, конечно, но и качеством особым она не отличалась. Видимо, её набирали в колодцах где-то неподалёку, и она была не полностью пресной. Ну что ж, это лучше, чем ничего, по крайней мере, первую жажду утолить я смог и начал ждать обед.

Ждал долго, да так и не дождался, ведь, как оказалось, солдатам положено всего два приёма пищи: один на завтрак, а второй на ужин. А вечером, когда дождался возвращения товарищей по несчастью, я ел, наверное, самое отвратительное в моей биографии варево, то ли каша, то ли жидкая похлёбка из перловки, приправленная каким-то солёным мясом, разобранным на волокна, причём оказалось его так мало, что его ещё нужно было во всей этой массе поискать. Хлеб оказался таким же, как и с утра, только чуть черствее.

После ужина мы вновь потянулись в палатку, и опять все вокруг практически сразу начали отходить ко сну. А я лежал и думал: насколько же тяжела доля солдата в этом времени по сравнению с тем, к чему я привык в современном мире — это просто небо и земля. Даже в тюрьме, наверное, в наше время условия лучше, чем здесь. И всё же, тут кое-где, нет-нет, да и прорывался лёгкий смех или весёлая шутка — видимо, без юмора всё происходящее переносить было невозможно.

И снова воздух постепенно наполнялся неприятными запахами, и опять — храп, кашель и какое-то бормотание. Пару раз меня что-то укусило, а под утро ещё и комары добавили негатива — непонятно откуда они здесь взялись, в первую ночь я почему-то их даже не заметил. Периодически я просыпался, и чем ближе становилось утро, тем сильнее меня одолевала тревога — а ведь сегодня никто мне уже никакой поблажки не даст, и придётся служить наравне со всеми.

Утром всё повторилось, за одним маленьким исключением: двое солдат встать не смогли, и, судя по внешнему виду, чувствовали они себя хреново. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что они серьёзно больны, их явно лихорадило, и, скорее всего, именно они и бормотали ночью, потому что этот почти бессвязный бред продолжался и сейчас. На лицах у обоих выступали крупные капли пота, увидев которые, мужики тут же поспешили наружу. Не стал задерживаться и я, ещё не совсем понимая, что будет происходить дальше. Один из солдат куда-то убежал, а вернулся уже, когда все остальные закончили водные процедуры, ведя за собой четверых мужиков, несущих полотняные носилки. Они скрылись в палатке и, спустя пару минут, вынесли оттуда тела заболевших, после чего потащили куда-то в самый дальний угол лагеря.

Найдя Никиту — он мне показался всё-таки самым адекватным, — я, по дороге на завтрак, поинтересовался у него, что вообще произошло, а он буднично поведал мне о том, что их, мол, горячка срубила, такое случается, и теперь непонятно, выживут ли они вообще или нет. После этой фразы я удивился и поинтересовался, почему, собственно говоря, их не отправят в госпиталь или ещё куда, где им смогут оказать помощь. На что получил ответ, что госпиталя сейчас переполнены, а это хворь повсеместная, да и если честно, сейчас с медициной напряжёнка, и ему, дескать, парней, конечно, жаль, но такова судьба, наверное. До меня окончательно дошло, что я в очень глубокой заднице. Завтрак лишь утвердил меня в этой мысли, потому что на него давали всё то же, хотя, честно говоря, мой организм после всех пережитых им волнений всё-таки переработал вчерашнюю порцию и настоятельно требовал повторения, только вот добавка, увы, не была предусмотрена.

А затем я вместе со всеми встал в строй и впервые увидел фельдфебеля собственными глазами — того, кто командовал нашими только что поредевшими поредевшими двумя десятками солдат.

❝ Когда обороняются, значит, есть в чем-то недостаток; когда нападают, значит, есть все в избытке. ❞

Сунь-Цзы. Искусство войны

Мой новый непосредственный начальник на первый взгляд не производил серьёзного впечатления — обычный бритый мужичок лет пятидесяти. Да и вообще, все здесь мне казались очень возрастными. На мой взгляд, солдаты из них должны быть никудышными, однако, поди ж ты, воюют. Нас оперативно пересчитали, выяснили судьбу двух утащенных в лазарет бойцов, а после этого повели строем по направлению к Чёрной речке. Я знал, что в современное время там находились так называемые шампанские штольни, занятые военными складами, которые во время Великой Отечественной войны оказались местом, где укрывался значительный гарнизон и масса мирных жителей осаждённого города.

Мы перешли по корявому деревянному мосту и начали постепенно подниматься вверх. Не знаю, почему нельзя было разбить лагерь поближе, но шли мы по меньшей мере час и наконец оказались в гуще других солдат. К этому времени здесь уже находилось навскидку несколько тысяч человек, которые усиленно строили из подручных материалов оборонительные укрепления. Чем, собственно говоря, и предстояло заниматься нам.

Получив в руки кайло, я, как и другие штрафники, был назначен на один из участков, где и принялся под чутким руководством фельдфебеля махать этим нехитрым орудием труда, про себя понося на чём свет стоит проклятого демонолога, вытащившего меня в это неспокойное время. Единственным плюсом оказалось то, что у меня теперь имелась при себе фляга, и воду на позиции худо-бедно, но доставляли. А пить хотелось страшно — пот стекал по спине ручьём, и в какой-то момент я вынужден был раздеться, потому что жаркие лучи августовского солнца палили нещадно. Собственно, так поступали и все остальные солдаты. И вот тут я обратил внимание, что у всех остальных, как и у меня, на коже имелись характерные отметины. Ничем иным, кроме как укусами насекомых, это быть точно не могло, причём они находились в разных местах, и я был готов голову дать на отсечение, что так покусать комары меня не могли. Причём некоторые мужики были искусаны гораздо сильнее, чем остальные.

Время от времени мы устраивали небольшие перекуры — благо, что здесь это было в порядке вещей. Большая часть солдат регулярно смолили из аккуратненьких глиняных трубочек, закрывая их сверху причудливыми латунными крышечками. Дым был приятным — по крайней мере, в сравнении с сигаретным, а тот, надо сказать, я всегда ненавидел — но здесь такого ещё, наверное, не изобрели.

На одной из таких передышек я уселся на нагретый солнцем камень рядом с Никитой и спросил его про укусы. На что он удивлённо посмотрел на меня и пояснил:

— Странный ты, Лёха. Это же вши, бельевые. И никуда от них не деться.

— У всех? — удивился я.

— Ну да. А что, в своём полку такого не видал?

Я неопределённо пожал плечами и предпочёл не отвечать на провокационный вопрос, а сам задумался. Перед внутренним взором возникло воспоминание об экскурсии, когда симпатичная девушка, являющаяся работником музейного комплекса, как раз и рассказывала нам об этих насекомых. Почему-то тогда я ещё сильно удивился, не понимая, откуда они вообще могли взяться, но кое-какие солдатские способы борьбы с ними, которые она описывала, я всё-таки запомнил и решил, что непременно проверю свою одежду по возвращении с работ.

Перекур закончился, и мы опять приступили к изнурительному труду — сооружать редуты в песчанике. Хоть это и совсем не то, что долбить гранит, но всё-таки вообще непросто. Уже к обеду ладони покрылись кровавыми мозолями, на которые всем было глубоко плевать. Видал я руки товарищей, покрытые ороговевшей кожей, которой бы позавидовала и какая-нибудь лошадь со своими копытами. Только вот я таковой похвастаться, увы, не мог, поэтому молча кривился и страдал до самого вечера, пока нас не повели обратно. И тут я понял, почему в первый день со мной никто не разговаривал — я устал так, что мечтал только лишь о том, как бы побыстрее добраться до скудной пайки и упасть спать. Конечно же, ни о каких вшах, оказавшись в палатке, я и не думал, кое-как дополз до своего ранца и, укрывшись шинелью, чтобы потом не просыпаться, моментально отрубился. И в эту ночь меня не беспокоили ни комары, ни храп товарищей, вообще ничего. А когда проснулся, ощутил себя так, как будто по мне проехался поезд. Однако надо было вставать и начинать новый день, который в точности повторил предыдущий.