— Ложись сюда, отдыхай, пока есть возможность. А с ребятами познакомишься, когда вернутся.
Да уж, как говорится, попал, так попал, но делать нечего — пришлось занимать указанное место, и я осторожно опустился, стараясь не бередить спину.
Земля в Севастополе — особенно жёсткая глина, вперемешку с мелким или не очень песчаником, — тут же поприветствовала меня, но мне настолько хотелось расслабиться после побоев, что я осторожно улёгся на живот и с наслаждением прикрыл глаза. Попов куда-то вышел, и я сам не заметил, как меня сморил сон. В палатке было достаточно душно, но, с другой стороны, никто не удосужился прикопать её края, как обычно это делали мы на полигонах, поэтому ветерок всё-таки проникал сюда, и я отрубился. Проснулся, когда уже смеркалось, от того, что в палатку валились солдаты, вернувшиеся с работ. Они сразу же увидели новичка и заинтересованно сгрудились вокруг меня. Откуда ни возьмись, материализовался Никита и поведал им душещипательную историю моего наказания и оформления в штрафники. Я тут же попытался встать и поприветствовать их, однако, взглянув на уставшие лица, понял, что никому из них до меня уже нет особого дела. Ещё один солдат будет спать рядом, да и Бог с ним. Скорее всего, все они уже больше никуда не собирались, потому что сразу же начали разбредаться по своим местам и укладываться на ночлег. Судя по тому, что в палатке стремительно темнело, наступал закат, а он в Крыму происходит очень быстро — солнце буквально закатывается за горизонт, погружая окружающий мир во тьму. Я подошёл к Никите, по всей вероятности взявшему надо мной добровольное шефство, и поинтересовался насчёт ужина, но он, пожав плечами, сообщил, что, дескать, мол, он уже закончен, да и мне его сегодня не положено, на котёл меня поставят завтра. А делить со мной пайку, и так скудную, никто не будет.
Пришлось молча проглотить эту обиду, а я уж думал, что мы подружимся. Но, видимо, здесь царили свои устои, поэтому я вернулся на своё место, осторожно улёгся и попытался снова уснуть, скатав шинель в нечто наподобие подушки. Однако уже спустя несколько часов от земли стало тянуть холодом, и я вынужден был трансформировать эту, без сомнения, необходимую постельную принадлежность, в одеяло. Стало чуть-чуть легче, но всё равно я время от времени в течение всей ночи просыпался, а затем вновь проваливался в забытьё. Со всех сторон я оказался окружён самыми разнообразными казарменными звуками — а ведь я уже и забыл, как это бывает — кто-то сопит, кто-то храпит, а кто-то иногда и бормочет. А тут ещё и несколько человек периодически захлёбывались кашлем. Вспоминая недавний рассказ о том, что несколько человек заболели и больше их никто не видел, я, честно говоря, испытал некое брезгливое неудобство от своего размещения в этом месте и предпочёл бы спать где-нибудь под открытым небом, хотя здесь, в непосредственной близости от моря, это такое себе удовольствие. Полотняные стены хоть и не дают полной защиты, но хотя бы немного оберегают от ветра.
В шесть утра я резко проснулся от противного звука какой-то трубы или горна, игравшего смутно знакомую по прошлой жизни мелодию. Лежавшие в палатке солдаты принялись споро подниматься и складывать шинели, которыми укрывались так же, как и я, и потихоньку покидали место ночлега. Я сделал то же самое — аккуратно свернул верхнюю одежду и уложил её таким образом, чтобы не дай Бог не потерять, а то ещё и за это получу наказание, и пошёл наружу, намереваясь умыться, потому что чувствовал, что, честно говоря, уже начинаю пованивать.
Оказавшись на улице, я вдохнул полной грудью свежий утренний воздух и только тут осознал, насколько спёртым и наполненным запахами немытых тел, лошадиного дерьма и ещё кучей всего он был в палатке. От омерзения меня даже пробил озноб. Спину всё ещё тянуло, хотя чувствовал я себя уже значительно лучше — по крайней мере, двигаться мне удавалось без особых проблем.
Поискав глазами место, где, по моему разумению, мужики должны были умываться, я увидел деревянную бочку, из которой они по очереди черпали пригоршнями воду и плескали себе на лицо и шею, зачёрпывали в рот, полоскали его, а затем выплёвывали прямо на землю, после чего отходили дальше, давая умыться товарищам. В результате такого подхода к процедуре возле бочки довольно быстро образовалась глиняная чача, и выглядело это максимально отвратительно. Однако никакой альтернативы не наблюдалось, поэтому я пристроился в конец цепочки и, когда дождался своего череда, мне пришлось черпать холодную воду практически с самого дна. Рот полоскать не стал, до меня туда совали свои грязные лапы Бог весть сколько человек, и перебороть брезгливость я не смог.
Затем мужики вернулись в палатку, но очень быстро вышли оттуда, неся в руках небольшие котелки и деревянные фляги. Ничем подобным меня еще не обеспечили, а насколько я понял, сейчас, по идее, должен быть завтрак. Солдаты потянулись в сторону начала лагеря, туда, где стоял шатёр подпоручика, и, как оказалось, недалеко от этого места была оборудована походная кухня. Мужики тут же сформировали еще одну очередь согласно каким-то своим правилам, вперёд пошли явно самые немолодые бойцы. Видимо, здесь какой-то элемент дедовщины присутствует, хотя почему бы ему и не быть, ведь насколько я понял, служат в это время не год, а пожизненно. Только подумав об этом до меня дошло, насколько сильно мне не повезло: ведь теперь я, получается, сильно ограничен в своих правах. Ну да ладно, поживём, как говорится, увидим.
Найдя глазами Никиту, я подошёл к нему и поинтересовался, где бы я мог получить котелок и флягу, но тот буднично сообщил, что интендант будет позже, а пока я могу взять хлеба, либо поесть прямо из рук. Да уж, весёленькое тут войсковое товарищество. Ну да ладно, отступать мне тут действительно некуда. Опять пристроился с краю и начал постепенно продвигаться вперёд. Благо, что весь процесс раздачи еды заключался всего в двух действиях: подставить котелок, в который раздатчик плюхал какую-то вязкую жижу черпаком, и взять кусок хлеба. Зачем нужна была фляга, я пока не понял, а когда до меня дошла очередь, как и говорил Никита, мне всучили лишь краюху хлеба, потому что, честно говоря, есть как дикарь из ладоней по совету старослужащего, несмотря на голод, я был ещё не готов. Мужики, разойдясь по округе, плюхались прямо на землю и споро работали ложками, которые вытаскивали из-за голенищ сапогов. Поступил так же и я, правда, молча и насупившись, ел ржаной, чуть-чуть подсушенный хлеб, невкусный на мой взгляд, но это было хоть что-то.
Затем мужики прошли ещё к одной бочке и набрали оттуда воды во фляжки, и опять меня уколол приступ брезгливости, потому что делали они это всё теми же грязными руками. Если первому ещё повезло, то вот если бы я сейчас приблизился туда, то скорее всего на дне я вынужден был бы набирать откровенную грязь, в которой какой только заразы не найдёшь.
После того как завтрак закончился, котелки вернулись на место, и мужики, уже видимо приученные к ежедневным работам, выстроились на импровизированном плацу. Я тоже оказался в строю, однако один из парней, стоящих по соседству, шепнул, что после порки мне даётся два дня на то, чтобы оклематься, поэтому сейчас мне лучше вернуться в палатку, иначе, если придёт фельдфебель, то тогда сделать этого уже не получится. Здраво рассудив, что у меня ещё не все дела закончены и если я сейчас пойду вместе со всеми копать траншеи, то скорее всего и обед у меня будет состоять из хлеба, а так я долго не протяну, поэтому бочком-бочком, аккуратно, я добрался до своей палатки и от греха подальше опять завалился на землю.
Спустя час, когда солнце уже полностью поднялось, и мои однополчане строем давно ушли куда-то под руководством младшего командира, а внутри постепенно стало достаточно душно, поэтому я решил, что теперь можно смело выходить наружу. Выбрался на свежий воздух и отправился искать интенданта, здраво рассудив, что скорее всего он также будет размещаться где-то недалеко от начальства. Не все люди покинули лагерь, и мне всё-таки подсказали, куда надо идти. Правда, пришлось немного подождать, но спустя примерно час я всё-таки стал счастливым обладателем достаточно увесистого кожаного ранца с матерчатыми вставками, в который мне сгрузили целый солдатский набор, состоящий из кучи всяких мелочей. Оружие, конечно, не дали — сказали, ещё рано, однако я обзавёлся котелком, ложкой и флягой — это для меня сейчас являлось самым важным. А вот всяческие щётки — одёжная и обувная, и тому подобная мелочь, составляющая солдатский быт, пока являлась некритичной. По словам интенданта, с обеспечением сейчас туговато, поэтому ждать, что он одарит меня полным набором, не стоило и нужно радоваться тому, что дают. И я радовался.
