На стенах была только одна картина: вид Палермо с моря, написанный неизвестным сицилийским художником конца прошлого века. Воздух в кабинете был прохладнее, чем на улице, благодаря толстым стенам и приоткрытым окнам. Жалюзи были наполовину опущены, и свет падал полосами на паркет.
Маршал Лоренцо ди Монтальто сидел за столом в лёгком сером костюме без галстука. Перед ним лежала раскрытая папка.
Напротив, в кресле с высокой спинкой, сидел его помощник по международным делам. Звали его дон Раффаэле Мария Кортезе ди Сан-Лука, граф Сан-Лука. Ему было сорок один год. Высокий, сухощавый, с тонкими чертами лица, тёмными волосами, зачёсанными назад, и серыми глазами, которые редко моргали. Он происходил из старой аристократической семьи Неаполитанского королевства; род Кортезе владел землями в Кампании ещё со времён Анжу. Отец — отставной генерал, командовавший дивизией на Изонцо. Дядя по матери служил в Министерстве иностранных дел при Титтони и при Контарини, другой дядя был послом в Мадриде. Сам Раффаэле до прошлого года носил звание полковника генерального штаба, служил в колониальном управлении и некоторое время при ставке в Аддис-Абебе. После падения фашизма он снял мундир без сожаления и перешёл на гражданскую службу. Говорил тихо и всегда по делу. В международных делах ориентировался лучше многих дипломатов старой школы — не из книжек, а из разговоров за семейным столом и из архивов, которые когда-то читал ночами.
Рядом с ним, в таком же кресле, сидел Иваноэ Бономи. Шестьдесят пять лет, полный, с седыми усами, в тёмно-синем костюме и белой рубашке с жёстким воротником. Он приехал из Виминале утром, как всегда — без свиты, только с одним секретарём, которого оставил в приёмной. Бономи выглядел спокойным, почти добродушным, но глаза у него были внимательные.
На столе стояли три стакана с водой и кувшин. Никто не пил.
Монтальто первым прервал тишину.
— Начнём. Рузвельт ждёт моего ответа к сентябрю. Я хочу знать, что мы можем отдать и за какую цену. Раффаэле, вы подготовили план. Говорите.
Граф Сан-Лука открыл тонкую кожаную тетрадь, в которой всё было расписано по пунктам.
— Господин председатель, господин министр. Я разбил вопрос по территориям. Начну с самой тяжёлой в моральном смысле и самой лёгкой в практическом — с Абиссинии.
Он говорил спокойно, почти монотонно.
— Абиссиния обходится нам слишком дорого. Война была кровавой, оккупация непопулярна у значительной части элиты и у населения в целом. За эти годы итальянские поселенцы там почти не успели обжиться. Инфраструктура построена в основном военная. Гражданская администрация слабая. Местное сопротивление не исчезло полностью, хотя и приглушено. Если начать сейчас, полный вывод войск и передача власти местным структурам возможны в течение двенадцати месяцев. Реалистичный срок — к сентябрю будущего года.
Монтальто слегка кивнул.
— Значит, можем уйти за год?
— Да. Если начать немедленно. Война и последующая оккупация в общественном сознании всё ещё воспринимаются как авантюра Муссолини. Народ и армия будут скорее рады избавиться от этой дыры. Расходы сократятся, потери прекратятся. Возвращение контингента можно провести постепенно, без шума.
Маршал откинулся на спинку кресла. На его лице появилась редкая тень удовлетворения.
— Хорошо. Это самое приятное, что я слышал за последние месяцы. Дальше.
Сан-Лука перелистнул страницу.
— Ливия. Здесь всё сложнее. В Триполитании уже много наших поселенцев — десятки тысяч. Есть инфраструктура: дороги, порты, сельскохозяйственные хозяйства. Стратегическое положение важно — контроль над центральным Средиземноморьем. Полный уход за три года возможен, но только при условии обещаний экономической помощи и торговых соглашений. Можно предложить формулу «независимость под итальянским протекторатом» или поэтапный вывод с сохранением военно-морских и авиационных баз на переходный период. Без этого репатриация поселенцев создаст внутреннюю проблему.
Монтальто кивнул.
— Принято. Дальше.
— Итальянское Сомали. Беднее, менее интегрировано. Крупной итальянской общины почти нет. Здесь можно управиться быстрее — максимально быстрый срок два года. Главная проблема — это отсутствие готовых местных структур. Если просто уйти, получится хаос, который немедленно используют британцы из соседнего Сомалиленда. Поэтому нужен переходный период: подготовка местной администрации, выборы или передача власти относительно лояльным силам, сохранение какого-то экономического присутствия.
Маршал посмотрел на карту.
— Хаос — это уже не наши проблемы. Американцы нам заплатят. Дальше пусть сами разбираются — и с местными, и с британцами. Продолжайте.
Сан-Лука слегка наклонил голову, принимая указание.
— Эритрея. Это самое сложное. Самая «итальянская» из наших колоний. Там уже несколько десятилетий живут итальянские поселенцы. Относительно развитая инфраструктура — особенно в Массауа и Асмэре. Порты на Красном море имеют стратегическое значение. Полный и быстрый уход будет означать, что мы теряем контроль над ключевой точкой на пути в Индийский океан. Необходимо решать судьбу десятков тысяч итальянцев — репатриация стоит денег и создаёт внутреннюю проблему: люди будут говорить «нас предали». Также возникает риск, что территория сразу станет ареной борьбы освобождённой Абиссинии, Британии и местных сил. Поэтому даже при идеальных условиях реалистичный график — пять лет: сначала широкая автономия плюс сохранение военных баз и экономических привилегий, потом полный суверенитет с договором о дружбе и торговле. Ускорить можно, но это уже будет выглядеть как сдача позиций, а не цивилизованный уход.
Монтальто молчал несколько секунд. Потом сказал:
— Значит, мы будем давить на американцев. Говорить им, чтобы дали больше ресурсов. Если люди будут недовольны, у нас должны быть деньги, чтобы с ними рассчитаться. Они должны обустроиться в Италии. Мне не нужны волнения.
Он повернул голову к Бономи.
— Теперь вы, Иваноэ. Я хочу слышать ваше мнение целиком.
Бономи медленно поставил стакан с водой на стол. Голос у него был мягкий, почти профессорский, но под ним чувствовалась старая политическая закалка.
— Я прагматик, но при этом не романтик-деколонизатор. С одной стороны, Италия вернётся в семью цивилизованных государств. Это важно. С другой — я намерен настаивать на том, чтобы выторговать максимум: экономические концессии, сохранение культурных и коммерческих позиций, гарантии для итальянских граждан, возможно — какие-то военные объекты на переходный период. Быстрый уход из Абиссинии я принимаю. Там действительно авантюра. Но по остальным колониям всё совсем не так просто. Особенно по Сомали и Эритрее.
Он сделал паузу, глядя на карту.
— Аргументы, которые мы должны держать перед американцами и англичанами, просты. Мы не можем бросить территории, чтобы там воцарился хаос. Нужны международные гарантии. Иначе это будет выглядеть как капитуляция, а не мудрый выбор. Я предпочту формулу «поэтапная передача власти под международным наблюдением». Это даёт нам время, сохраняет лицо и позволяет торговаться.
Монтальто кивнул.
— Согласен. Теперь отдельно по остальным территориям. Я принял решение отдать Тяньцзинь. Братья Чэнь Гофу и Лифу тоже союзники Рузвельта. А удерживать концессию нет смысла. Пусть американцы берут всё на себя. А вот с Додеканесскими островами всё сложнее. Там надо будет выбивать у американцев деньги, а не просто отдать.
Сан-Лука и Бономи обменялись коротким взглядом. Граф сказал:
— По островам можно договориться. Под гарантии мы можем уйти через четыре года. Это реалистично. Базы можно сохранить дольше, если Вашингтон согласится на компенсацию.
Бономи добавил:
— Четыре года — приемлемо. Главное — не выглядеть слабыми. Рузвельт понимает цену. Он сам говорил вам о необходимости «упорядоченного отступления».
Маршал встал, подошёл к окну и посмотрел на площадь. Солнце уже стояло почти в зените. Внизу проезжала машина с открытым верхом, потом прошла группа школьников с учителем. Обычный августовский день.
