Сун кивнул ещё раз. Пальцы его лежали на подлокотниках кресла неподвижно.

— Всё это я понимаю. Но в нашей стране большую роль играют партийные органы. Они зачастую дублируют функции правительства и не всегда помогают деятельности министерств. Я не смогу заниматься своей деятельностью, если мне будут предложены «помощники», которые будут путаться под ногами. Говорю вам прямо, господа.

Лифу, до этого молчавший, посмотрел на брата, потом на Суна.

— Вы будете заниматься своим делом в пределах своей компетенции. Никто вам мешать не будет. Но игнорировать партию мы не можем. Вы знаете, какую роль она играет в создании того Китая, который сейчас есть.

Сун кивнул, на этот раз чуть медленнее.

— Понимаю.

Гофу выдержал небольшую паузу. Потом спросил прямо:

— Так вы согласны с нашим предложением?

Сун молчал несколько секунд. Смотрел сначала на Гофу, потом на Лифу. В комнате было слышно только тиканье часов на стене и далёкий шум улицы за окнами.

— Да, — сказал он наконец. — Дайте мне две недели на переезд, и я готов приступить к обязанностям.

Гофу кивнул. На лице его появилось лёгкое удовлетворение.

— Хорошо. Две недели — это разумный срок.

Они встали почти одновременно. Рукопожатия были короткими, деловыми. Никаких лишних слов. Сун поклонился ещё раз и вышел. Дверь тихо закрылась за ним.

В кабинете повисла тишина. Гофу сел обратно. Лифу остался стоять у окна, глядя на сад.

— Ты видел, — сказал Гофу тихо. — Он сразу поставил вопрос ребром. Понимает, что мы хотим его контролировать.

Лифу обернулся.

— Конечно, понимает. Он не дурак.

Гофу потёр пальцами переносицу.

— Да. Но мы будем за ним следить. В первое время ему надо дать почувствовать себя… расслабленнее. Он будет ждать подвоха. А его не будет. Пусть втянется, почувствует себя хозяином кабинета. А мы с него глаз не спустим. Но и давить сначала не станем.

Лифу молчал. Потом медленно кивнул.

— Я уверен, — продолжил Гофу, — что он сейчас ликует. Но он очень хитрый. По нему не скажешь. Умеет скрывать то, что у него внутри.

— Если он считает, что победил, — сказал Лифу, — то нам и лучше. Пусть будет самоуверенным и менее осторожным.

Гофу слегка улыбнулся — без радости, скорее с усталой иронией.

— Именно.

Они ещё немного помолчали. Потом Лифу подошёл к столу, налил себе чаю.

— Две недели, — произнёс он. — За это время нужно всё подготовить. Заместители будут только наши. Отчёты — еженедельные. И никаких личных счетов за границей, пока он министр.

— Согласен, — кивнул Гофу. — И ещё: доступ к оперативной информации по провинциальным сборам должен быть ограниченный. Крупные переводы должны быть только с двойной подписью.

Лифу отпил остывший чай и поморщился.

— Он согласился слишком быстро. Без всяких оговорок. Это либо уверенность, либо у него уже есть договорённости, о которых мы не знаем.

Гофу посмотрел на брата.

— Возможно. Но теперь он здесь. Под нашей крышей. А не там, в Гонконге, где каждый разговор с британцем или американцем остаётся без свидетелей.

Лифу поставил чашку.

— Помнишь, что я говорил в июле?

— Помню. «Потом не говори мне, что у нас не было выбора».

— Вот именно.

Гофу встал, прошёл к окну. Сад по-прежнему был неподвижен. Только где-то вдалеке мелькнула фигура садовника.

— Выбор был, — сказал он тихо. — И мы его сделали. Теперь будем жить с последствиями.

Лифу кивнул. Потом взял свой портфель.

— Я поеду. Нужно поговорить с людьми в орготделе. Чтобы к его приезду всё было готово.

— Хорошо.

Они обменялись короткими кивками. Лифу вышел.

Гофу остался один. Сел за стол. Долго смотрел на пустые чашки. Потом открыл ящик, достал блокнот и сделал короткую запись:

«Сун принял предложение. Две недели на переезд. Условия оговорены. Риски остаются. Но теперь он здесь.»

Он закрыл блокнот, убрал его в сейф и ещё долго сидел неподвижно, глядя в сад.

Где-то далеко, уже в гостинице, Сун Цзывэнь стоял у окна своего номера и впервые за весь день позволил себе улыбнуться. Надо было писать письмо. Туда, где его ждали.

Но об этом братья пока не знали.

Вечер опускался на город. В кабинете Гофу зажгли лампу. Он вызвал секретаря и продиктовал несколько поручений. А внутри всё ещё звучали слова брата.

«Потом не говори мне, что у нас не было выбора.»

Выбор был сделан. Теперь оставалось только ждать, к чему он приведёт.

Август 1939 года. Окрестности Лондона.

Солнце стояло высоко, но уже начинало клониться к западу. Термометр на стене небольшого загородного паба показывал двадцать пять градусов в тени. В городе было ещё жарче, и лорд Эдвард Бомонт с облегчением оставил за собой дым и грохот улиц. Он выбрал место намеренно: тихую просёлочную дорогу к северу от Ричмонда, где среди полей и живых изгородей почти не встречалось прохожих. Здесь можно было говорить, не опасаясь ни любопытных ушей, ни случайных знакомых.

Полковник Ричард Лэнгли уже ждал его у старого дуба, за которым дорога делала небольшой изгиб. Он был в светло-сером летнем костюме из тонкой шерсти, в белой рубашке с мягким воротником и лёгких ботинках. Шляпу держал в руке. На Бомонте был светло-бежевый пиджак, почти белые брюки и тонкая сорочка.

Они коротко поздоровались и пошли вдоль изгороди. Трава по обочинам уже начинала желтеть, где-то вдалеке слышался стук косы, но людей почти не было видно. Только раз прошла телега с сеном, и возница кивнул им, не останавливаясь.

— Хорошо, что вы согласились выехать за город, милорд, — сказал Лэнгли, когда они отошли от дуба метров на двести. — В Лондоне сейчас слишком много глаз. А здесь нас вряд ли кто-то узнает.

Бомонт кивнул.

— Вы сказали, что есть важные новости. Говорите.

Лэнгли чуть замедлил шаг, словно проверяя, нет ли кого поблизости.

— Поступил сигнал от одного из моих источников. Человек надёжный, хотя и не из ближайшего круга. Американцы готовят удар. По вам, милорд.

Бомонт остановился. На секунду лицо его стало жёстче, но он быстро взял себя в руки и продолжил идти.

— Что именно они хотят сделать?

— Они намерены сообщить премьер-министру, что вы тайно скупаете нефтяные участки в Аравии. И что делаете это в кооперации с некоторыми американскими интересами, которые конкурируют со Standard Oil. Причём действуете за спиной Идена, чтобы, когда нефть окажется в ваших руках, получить рычаги давления на правительство.

Бомонт шёл молча ещё несколько шагов. Внутри у него всё сжалось. Мысль, которую он до сих пор отодвигал, вдруг стала слишком ясной: американцы не просто продавали ему сомнительные участки — они одновременно готовили почву, чтобы стравить его с Иденом.

— Неужели я стал настолько заметным для них, — тихо произнёс он, — что они решили убрать меня именно так?

Он не стал говорить вслух о том, что думал про себя: они сбывают мне обрезки, а теперь хотят ещё и представить меня предателем британских интересов. Это было бы слишком цинично даже для Рокфеллера и тех, кто стоял за ним. Но, судя по словам Лэнгли, именно так и обстояло дело.

Полковник чуть пожал плечами.

— Они уже подготовили сообщение. Смысл примерно такой: «Ваш лорд Бомонт втихаря скупал нефть и, мягко говоря, облажался». Наверняка рассчитывают, что Иден воспримет это как удар в спину. Во-первых, это способ выдавить Британию с арабского нефтяного рынка. Во-вторых — переключить внимание с Соединённых Штатов на внутренние британские споры. Чтобы вы поссорились с премьером, а он злился не на них, а на вас.

Бомонт остановился у низкой каменной ограды, за которой начиналось небольшое поле. Солнце било в глаза, и он прищурился.

— Это логично, — сказал он наконец. — Слишком логично, чтобы быть простой выдумкой. Спасибо, что предупредили, полковник. Если бы они успели первыми, положение стало бы куда хуже.

Лэнгли кивнул.