Дорога была почти пустой. Фонари отбрасывали длинные жёлтые пятна на асфальт. Хейл ехал медленно, одной рукой на руле, другой опираясь на открытое окно. Ветер слегка трепал волосы.

Он думал о Разумовском.

Хейл не строил планов. Он просто позволил этой мысли существовать. Встретиться ещё раз. Не на приёме. Где-нибудь, где тише. Поговорить… о чём-нибудь ещё. О литературе. О политике. О том, как устроен мир, когда смотришь на него с двух сторон одновременно.

Огни Джорджтауна уже были впереди. Дом ждал. Жена, возможно, ещё не спала.

Но сейчас, в тёмной машине, между двумя точками своего обычного маршрута, Эверетт Хейл впервые за долгое время почувствовал нечто похожее на интерес. Не к искусству. Не к дипломатии. К возможности жить иначе.

Он прибавил газу и поехал дальше.

Август 1939 года. Аддис-Абеба.

Генерал-майор Витторио ди Санголетто сидел в своём кабинете в императорском дворце — том самом, который когда-то принадлежал негусу, — и перечитывал короткую записку, принесённую утром ординарцем.

Бумага была обычной, сероватой, текст написан ровным, почти каллиграфическим почерком:

«Генерал, если у Вас найдётся час сегодня после полудня — буду рад видеть Вас у себя. Виа Рома, 14, второй этаж. Приезжайте один. М. Беллини».

Витторио отложил записку, потёр переносицу и посмотрел в окно. За стеклом раскинулся город, который он уже давно называл своим. Пыльные улицы, глинобитные дома, редкие каменные особняки колониальной администрации, минареты и кресты, смешавшиеся в одном мареве. Он подумал о Беллини с долины Аваша — спокойный голос, сильные руки с мозолями, серые глаза, в которых не было ни подобострастия, ни вызова. Тогда, у костра, этот человек показался ему просто ещё одним итальянцем, уставшим от Европы и решившим искать удачу в Африке. Теперь же записка лежала на столе, и что-то в её тоне заставило генерала насторожиться.

Он вызвал капитана Мацци.

— Мне нужно двое надёжных солдат. В гражданской одежде. Машина без опознавательных знаков. Через час.

Мацци отдал честь и вышел. Витторио остался один. Он достал из ящика китель без знаков различия, широкие бриджи, высокие сапоги. На пояс повесил кобуру с «Береттой». Ещё взял лёгкую фетровую шляпу с широкими полями.

Они выехали в начале четвёртого. Машина — чёрный «Фиат» с закрытым кузовом — катилась по Виа Рома медленно, объезжая мулов, торговцев с корзинами и редких велосипедистов. Улица, ещё недавно носившая имя Деджач Баленча, теперь пыталась выглядеть европейской: кое-где появились вывески на итальянском, кафе с плетёными стульями, даже небольшой магазин тканей, где продавали миланский шёлк по бешеным ценам. Но под тонким слоем колониальной краски всё равно проступала старая Аддис-Абеба — где была пыль, запах жареного кофе, крики детей, блеяние коз.

Дом номер четырнадцать оказался двухэтажным особняком из серого камня с деревянными ставнями и узким балконом на втором этаже. Фасад был облуплен, но чист. У входа стоял эритреец в белой газе, который молча кивнул, когда Витторио вышел из машины. Двое охранников — старший сержант Россини и капрал Берти — остались внизу. Они присели на каменную скамейку в тени, достали сигареты и стали ждать хозяина.

Витторио поднялся по узкой деревянной лестнице. На втором этаже дверь была приоткрыта. Изнутри пахло табаком, хорошим деревом и чем-то сладковатым — вероятно, ликёром.

Марио Беллини встретил его в лёгком костюме цвета хаки, без галстука, с расстёгнутым воротом. Седые виски блестели от пота, но глаза были такими же спокойными, как в долине Аваша.

— Генерал. Рад, что нашли время. Проходите.

Комната была просторной, с высокими потолками и тяжёлыми деревянными ставнями, прикрытыми от полуденного солнца. Мебель — массивный письменный стол, два кожаных кресла, низкий столик из тёмного дерева, шкаф с книгами и картами. На стене висела старая карта страны, ещё довоенная, с пометками карандашом. В углу стоял граммофон, рядом лежали несколько пластинок. На столе уже ждали два бокала и бутылка красного вина с этикеткой, которую Витторио узнал — тосканское, не самое дешёвое.

Беллини налил вино. Они сели друг напротив друга. Витторио сделал глоток — вино было тёплым, но хорошим, с лёгкой кислинкой.

— Приятно вот так посидеть, — сказал он наконец. — Неофициально. Без докладов и бумаг.

Беллини улыбнулся.

Они говорили о мелочах. О дорогах, которые после июльских дождей снова размыло. О кофейных плантациях, где урожай обещал быть средним. О том, что в Риме, судя по последним письмам, цены на хлеб снова поднялись, а в порту Генуи скопились суда с зерном из Аргентины. Беллини рассказывал, как пытается наладить поставки кожсырья через Джибути, и жаловался на британских таможенников, которые придираются к каждой бочке. Витторио слушал, кивал, иногда бросал короткие замечания. Он чувствовал, что разговор идёт слишком гладко, слишком по-светски для человека, который сам попросил о встрече «без лишних глаз».

Когда вино в бокалах закончилось, Беллини налил ещё. Потом, будто между прочим, спросил:

— Вы сейчас часто общаетесь с премьер-министром?

Витторио чуть приподнял бровь. Вопрос прозвучал слишком прямо.

— Ну конечно. Я же главный здесь, в целой стране. Поэтому я один из немногих, кому приходится говорить с маршалом напрямую. А что?

Беллини кивнул, будто подтверждая что-то про себя.

— А вы не говорили с маршалом о том, сколько нам, гражданам Италии, ещё осталось здесь находиться?

Витторио откинулся на спинку кресла. В груди что-то тихо сжалось.

— Нет. А почему вы это спросили?

Беллини поставил бокал, сложил руки на столе. Голос оставался спокойным, почти мягким.

— Витторио, я прекрасно знаю, что мы с вами тут временно. Как и все итальянцы. И я чувствую, что уже через год нас тут может не быть.

Генерал напрягся. Он смотрел на Беллини внимательнее, чем раньше. Простой бизнесмен и капитан в отставке не должен был говорить такими словами. Не должен был смотреть так уверенно.

— Год? — повторил Витторио. — Ну, я так не думаю. Это слишком мало.

Беллини улыбнулся и отпил из бокала.

— А что, если есть план?

Витторио подался вперёд. Кресло тихо скрипнуло.

— Какой план, Марио? О чём вы?

Беллини поставил стакан на стол. Движение было медленным, почти театральным.

— План, по которому Италия покидает Абиссинию. И в этом плане ваша роль… незавидная, господин генерал.

Витторио выпрямился. Раздражение вспыхнуло быстро, как сухая трава.

— Марио, вы, похоже, здорово напились и не понимаете, как и с кем разговариваете.

Беллини кивнул, не повышая голоса.

— Успокойтесь, Витторио. У меня к вам серьёзный разговор. И он и вправду неприятный.

Генерал молчал несколько секунд. Что-то внутри говорило, что сейчас лучше слушать, чем кричать. Он медленно кивнул.

— Ну говорите. Только у меня не так много времени.

Беллини откинулся в кресле. Свет из щели между ставнями лёг полосой на его лицо.

— На меня была возложена миссия переговорить с вами с глазу на глаз, генерал. Я потом вам всё объясню. Сначала послушайте.

Витторио слушал, напрягшись. Пальцы сами легли на подлокотник кресла.

— Американцы вместе с нашим новым премьер-министром и вашим старым другом маршалом ди Монтальто готовятся к тому, что Италия уйдёт из Абиссинии в следующем году. Этот план уже утверждён. Но чтобы в Италии всё это не вызвало большого раздражения и недовольства, всех собак решили повесить на вас.

Витторио открыл рот, но Беллини поднял руку.

— Дослушайте. Здесь, в Абиссинии, вспыхивает огромное восстание. У вождей резко оказывается много оружия для сопротивления итальянским войскам. Да, Витторио, ваши же офицеры вовсю продают оружие со складов. А вожди, которые дарят вам драгоценности — все эти камни, золото, — сами готовятся поднять людей против вашей администрации.

Кровь отлила от лица генерала. Он чувствовал, как холодеют пальцы.