Он думал о доме. О том, как будет возвращаться туда после работы. О том, как Нора будет ждать его на крыльце или на кухне. О том, что холостяцкая жизнь волка-одиночки, к которой он привык за годы, скоро кончится. И — удивительно — он этому даже рад. Раньше пустая квартира казалась нормальной. Теперь она уже начинала давить. Было слишком тихо. Слишком пусто.

Музыка лилась дальше. Джейкоб закрыл глаза. В голове всплывали кадры дня: лица рабочих, шутки в залах, запах табака, потом светлая гостиная дома, яблоня во дворе, улыбка риэлтора, когда он взял триста долларов. И поверх всего — лицо Норы в тот день в парке, когда он сказал о помолвке.

Он сидел так долго. Солнце медленно садилось. Небо за окном становилось розовым, потом сиреневым. Радио продолжало играть — был уже другой композитор, более спокойный. Джейкоб не вставал. Просто слушал и думал о том, что впереди выходные, что они поедут смотреть дом вместе, что скоро всё изменится по-настоящему.

Когда музыка наконец сменилась новостями, он выключил приёмник. Встал, умылся, поужинал тем, что нашлось в холодильнике. Он лёг рано. Перед сном ещё раз представил дом — светлую гостиную, кухню с окном, большую спальню наверху. И Нору, которая идёт рядом с ним по комнатам и говорит: «Да. Здесь мы будем жить».

Он улыбнулся в темноте и закрыл глаза.

Июль 1939 года.

Берлин ещё не проснулся, когда телефон зазвонил в четверть пятого утра.

Ханс фон Зейдлиц открыл глаза в темноте. Звонок был резким, настойчивым. Он протянул руку, снял трубку.

— Полковник фон Зейдлиц.

Голос на другом конце был молодым, слегка хриплым от недосыпа.

— Господин полковник, лейтенант Кляйн, Абвер. Прошу вас срочно прибыть на работу. Это срочно.

Зейдлиц сел на краю кровати. Голова была тяжёлой. Он вернулся домой около полуночи, уснул далеко за час ночи, проспал едва ли три часа.

— Что случилось?

Пауза. Затем:

— Приезжайте, полковник. Сами всё увидите.

Трубка щёлкнула. Зейдлиц ещё несколько секунд держал её у уха, потом положил на рычаг.

Клара уже сидела, приподнявшись на локте. В полумраке её лицо было бледным.

— Ханс? Что случилось?

— С работы. Сказали срочно приехать. Видимо, что-то чересчур серьёзное.

Он встал, не включая свет. Одевался быстро, почти машинально: брюки, рубашка, китель. Умываться толком не стал — лишь провёл мокрыми руками по лицу. Фуражку взял с вешалки в прихожей. Клара стояла в дверном проёме спальни, закутанная в халат.

— Ты даже не позавтракаешь?

— Позже. Некогда.

Он поцеловал её в висок и вышел. На улице было ещё совсем темно. Он сел в машину и поехал.

Берлин в четыре утра казался чужим городом. Пустые улицы, редкие фонари, ни одного трамвая. Только изредка проскакивали другие машины. Зейдлиц смотрел на дорогу и пытался собраться с мыслями. Срочный вызов в такой час мог означать многое. Попытка переворота. Крупный провал. Смерть кого-то из своих. Или что-то ещё хуже.

У здания на Тирпицуфер уже стояло больше десятка машин. Двор был освещён, у подъезда толпились дежурные. Зейдлиц вышел, кивнул охраннику и вошёл. Коридоры на первом этаже были заполнены людьми. Кто-то курил прямо у стены, кто-то говорил шёпотом. Атмосфера была странной — не панической, но напряжённой до предела.

Он поднялся на свой этаж. Ещё не дойдя до кабинета, увидел майора Хофманна. Тот стоял у окна, бледный, с сигаретой в руке.

— Хофманн. Что стряслось?

Майор повернулся. Глаза были красными.

— Адмирал умер.

Зейдлиц остановился.

— Как? Адмирал Канарис мёртв?

Хофманн кивнул.

— Да. Адмирал, как обычно, остался допоздна. В десять он общался с генералом Ланге. После него принимал ещё нескольких офицеров, которые были в здании.

— Я знаю, — перебил Зейдлиц. — Я сам уехал почти в полночь.

— Так вот. Секретаря он давно отпустил домой. А когда без пятнадцати два к нему зашёл подполковник фон Тидеманн, то увидел, что адмирал мёртв. Сидел за столом. Голова на боку. Всех подняли на уши. Врачи уже забрали тело в морг. Генерал Ланге бегает как ужаленный. Сказал, чтобы прессе пока ничего не сообщали. Сам позвонил канцлеру, разбудил его. Аденауэр уже тоже на ногах.

Зейдлиц молчал. В голове крутилось одно имя.

Ланге.

Опять всё складывалось для него слишком удачно. Зейдлиц хотел раскопать дело с оружием, поделиться с Канарисом подозрениями — и вот адмирал мёртв. Так резко. Так внезапно. Конечно, Канарис перерабатывал. Говорили, что здоровье у него не железное. Но Зейдлиц не слышал, чтобы тот сильно болел. Хотя адмирал был довольно скрытным человеком. А кто не скрытный в Абвере? Он мог всё утаивать от коллег, даже самых близких.

— Когда это точно произошло? — спросил Зейдлиц.

— Врачи говорят — между полуночью и двумя. Точнее пока не сказали. Вскрытие будет днём.

Хофманн затянулся, погасил окурок о подоконник.

— Ланге уже распорядился: никто не покидает здание без разрешения. Все должны быть на местах. Совещание будет примерно в семь, если он успеет.

Зейдлиц кивнул и пошёл в свой кабинет. Он сел за стол, не включая лампу. За окном начинало сереть. Через несколько минут постучали. Вошёл лейтенант Кляйн — тот самый, что звонил. В руках были две чашки кофе.

— Господин полковник, выпейте. Я уже сам выпил тут пару чашек. Все на нервах. Никто не выспался.

Зейдлиц взял чашку. Кофе был крепким, почти чёрным.

— Спасибо.

Кляйн помедлил у двери.

— Генерал Ланге утром проведёт срочное совещание. Ориентировочно в семь, если успеет. Вас просили быть.

— Буду.

Лейтенант ушёл. Зейдлиц остался один. Пил кофе медленно, глядя на пустой стол. Мысли возвращались к одному и тому же.

Ланге. В десять часов — разговор с адмиралом. Потом ещё несколько офицеров. Потом — смерть.

Он вспомнил январь. Смерть Геринга. Официально — инфаркт. Все знали, что Геринг был тяжёлым человеком, с больным сердцем, с привычками, которые убивали быстрее любой пули. Но Зейдлиц помнил, как Ланге в те дни был особенно спокоен. Как быстро он оказался рядом с Беком. Как легко пережил переход власти к Аденауэру.

А ещё раньше — Хансен. Человек, который слишком много знал. Его убрали чисто. Без следов. Без шума.

Теперь Канарис.

Зейдлиц поставил чашку. Он не имел прямых доказательств. Никогда не имел. Были только совпадения. Только ощущение, что каждый раз, когда кто-то становился помехой, этот кто-то исчезал. А Ланге оставался.

Зейдлиц заставил себя остановиться. Предположения без фактов — опасная штука. Особенно сейчас.

К половине седьмого он вышел в коридор. Офицеры уже стягивались к актовому залу. Лица были серыми. Кто-то курил у окна, кто-то просто стоял, глядя в пол. Зейдлиц заметил капитана Вебера. Тот кивнул издалека, но подходить не стал.

Ровно в семь появился Ланге.

Он шёл быстро. Лицо было хмурым, как туча. Все расступились. Ланге не здоровался ни с кем. Прошёл прямо к трибуне, остановился, оглядел зал.

— Полковник фон Зейдлиц. Полковник Мейер. Полковник фон дер Гольц. Подполковник фон Тидеманн. Прошу в президиум.

Зейдлиц поднялся. Вместе с остальными прошёл вперёд и сел за длинный стол слева от трибуны. Ланге остался стоять.

Зал затих.

— Господа, — начал Ланге. — Сегодня произошло экстраординарное событие. Адмирал Канарис скоропостижно скончался. Ему было всего пятьдесят два года. Ещё жить и жить.

Он сделал паузу. Посмотрел куда-то поверх голов.

— Мне трудно сейчас говорить об этом. Если честно — до сих пор не верится. В десять часов вечера мы с ним разговаривали. Должны были встретиться сегодня утром. А через несколько часов адмирал уже был мёртв.

В зале кто-то кашлянул.

— Организационные вопросы. Дата торжественных похорон будет назначена, когда пройдут все необходимые процедуры, медицинские заключения и так далее. Мы сделаем всё, как подобает. Адмирал заслуживает этого.