После этого он ещё час сидел над картами. Отмечал точки, где оружие исчезало из учёта. Смотрел, как эти точки ложатся относительно границы. Картина складывалась неприятная.

Вечером, когда большинство уже ушло, Зейдлиц ещё продолжал работать. Наконец, когда за окнами уже совсем стемнело, он решил, что пора уходить. Зейдлиц погасил лампу на столе, но не ушёл и некоторое время ещё сидел в полутьме. За окном уже горели фонари. Берлин жил мирной жизнью. Где-то играла музыка из открытого окна. Где-то смеялись.

Он думал о Хансене. О том, как чисто убрали человека, который был помехой на пути. Думал о Геринге, чья смерть официально была инфарктом. Думал о Ланге, который после всего этого продолжал сидеть в своём кабинете, спокойный, вежливый, всегда готовый улыбнуться и спросить о делах.

Если за оружием действительно стоит он, то это уже не просто интрига внутри Абвера. Это нечто большее. Нечто, что может взорваться в самый неожиданный момент. И обычные люди, которые сейчас радуются миру, даже не подозревают, что ещё может ожидать Германию.

Зейдлиц встал, запер сейф, взял фуражку. Вышел в коридор. На этаже было тихо. Он спустился, кивнул дежурному и вышел на улицу.

Воздух был тёплым. Он сел в автомобиль и поехал домой. По дороге думал о том, что завтра нужно будет продолжить. Проверить ещё один склад. Запросить дополнительные данные из Померании. И ни слова о подозрениях. Пока.

Дома супруга уже накрывала ужин. Дети были наверху. Зейдлиц поцеловал жену, умылся, сел за стол. Говорил о мелочах. О том, что день был обычным. О том, что в городе стало спокойнее.

Потом, когда дети уснули, он вышел в маленький кабинет, запер дверь и ещё раз достал копии накладных, которые взял с собой. Смотрел на цифры. На даты. На подписи.

Ланге мог быть ни при чём. Всё могло оказаться результатом обычной коррупции и халатности в условиях смены власти. Такое тоже случается. Но что-то внутри упорно твердило другое.

Он убрал бумаги, погасил свет, пошёл в спальню и лёг. Сон пришёл не сразу. Перед глазами стояли склады, вагоны, польская граница и спокойное лицо генерала Ланге, который всегда умел выходить сухим из воды. Германия продолжала жить так, будто самое страшное уже позади.

Зейдлиц знал, что это не так.

Июнь 1939 года. Токио.

Кэндзи Ямада проснулся чуть позже обычного. За окном уже было светло, и в комнате был приятный свежий воздух, который проникал через приоткрытую сёдзи. Мицуко лежала рядом, повернувшись на бок, рука покоилась на округлившемся животе. За прошедшие недели движения малыша стали сильнее, и она иногда просыпалась ночью от лёгких толчков. Кэндзи осторожно поднялся, надел халат и спустился вниз, стараясь не скрипеть половицами.

На кухне он разжёг огонь, поставил воду и начал готовить. Рис уже был готов с вечера, оставалось только разогреть. Он нарезал маринованные овощи, залил мисо-суп и поставил чайник. Когда Мицуко спустилась, он уже накрывал на низкий столик.

— Доброе утро, — сказала она, улыбаясь. — Ты сегодня встал тихо. Я даже не сразу заметила.

— Хотел дать тебе поспать подольше. Как малыш?

Мицуко села, положила ладонь на живот и кивнула.

— Толкается. Сегодня особенно активно. Наверное, тоже проголодался.

Они ели не торопясь. Кэндзи рассказал, что в Бюро последние недели шли на удивление спокойно: региональные сводки приходили вовремя, формулировки по экономическим темам выдерживались едиными, радиопередачи звучали спокойно и уверенно. Мори и остальные заместители работали без лишних трений. Мицуко слушала, иногда кивая, и добавляла:

— Хорошо, что всё стало как надо. Ты меньше приходишь уставшим.

После завтрака Кэндзи поцеловал её у ворот, сел в служебный автомобиль и поехал в Бюро. Охрана заняла свои места, и машина быстро выехала на улицу.

День в Бюро прошёл успешно. Утром он провёл короткое совещание с руководителями отделов. Мори доложил о координации с министерством экономики: новые данные по урожаю уже разосланы в региональные редакции, и местные газеты начали публиковать материалы в нужном ключе. Начальник отдела радио сообщил, что передачи о повседневной жизни и успехах в сельском хозяйстве получили положительные отклики. Кэндзи дал несколько уточнений по формулировкам, подчеркнул, что нельзя допускать излишней сухости, и отпустил сотрудников.

Затем он занялся бумагами. Проверял черновики статей, согласовывал тексты для журналов, отвечал на служебные записки. Около полудня секретарь принёс сводку по радиопередачам за предыдущие дни. Кэндзи просмотрел её, отметил два места, где акценты были чуть смещены, и написал короткие замечания. Работа шла без неожиданных сбоев. К концу дня он успел ещё раз пройтись по плану на следующую неделю и подготовить список вопросов для утреннего совещания.

Ближе к пяти он позвонил домой. Мицуко сняла трубку быстро.

— Я сегодня задержусь, — сказал Кэндзи. — До позднего вечера. Ужинай без меня. Не жди.

— Хорошо, — ответила она спокойно. — Будь осторожен.

Он попрощался и вернулся к бумагам. В шесть он собрал документы, передал секретарю указания на утро и спустился к автомобилю. Водители и охрана уже ждали. Кэндзи назвал адрес в элитном районе — тихий квартал недалеко от Аоямы, где дома стояли за высокими каменными оградами, а улицы были почти пусты в вечерние часы. Машина тронулась.

Дом, к которому они подъехали, выглядел снаружи сдержанно: тёмное дерево, аккуратно подстриженные кусты, бумажные фонари у входа. Охрана Кэндзи осталась у ворот вместе с людьми, которые уже стояли там. Его провели внутрь. Внутри было тихо. Пол покрывали безупречные татами, стены отделаны светлым деревом, в воздухе стоял лёгкий запах сандала и свежего чая. В главной комнате уже сидели несколько человек.

Таро Сибуя поднялся первым, когда Кэндзи вошёл.

— Ямада-сан. Рад, что вы смогли приехать.

Они обменялись поклонами. За низким столом сидели ещё четверо. Кэндзи знал двоих в лицо: один — заместитель министра промышленности, другой — глава одного из экономических комитетов. Остальные двое были министрами без портфеля, как и Сибуя. Все выглядели спокойными, без лишней парадности. На столе стояли чайные наборы, небольшие тарелки с лёгкими закусками — тонко нарезанный сашими, маринованные овощи, несколько пирожков с бобовой начинкой — и одна маленькая бутылочка сакэ, почти нетронутая.

Сибуя указал на свободное место.

— Садитесь. Мы уже начали, но без вас не хотели углубляться.

Кэндзи сел. Хозяин дома — пожилой человек в тёмном хаори — налил ему чай и отошёл. Разговор начался сразу, без долгих предисловий.

— Положение с группой Хасэгавы не меняется, — сказал Сибуя. — Он продолжает укреплять позиции через бюрократов среднего уровня. Через них проходит информация, через них готовятся проекты.

Заместитель министра промышленности кивнул.

— В моём ведомстве уже трое таких. Формально они подчиняются мне, но решения часто приходят с опозданием или в искажённом виде. Я понимаю, откуда ветер дует, но сделать ничего не могу.

Глава комитета добавил:

— То же самое. И самое неприятное — бюджет. Здесь Хасэгава особенно активен.

Сибуя посмотрел на Кэндзи.

— Вы уже слышали про заместителя министра финансов?

Кэндзи покачал головой.

— Нет. Подробностей не знаю.

— Его зовут Фудзита. Он отвечает за распределение бюджетных средств вместе с самим министром. Министр нейтрален, держится в стороне, не примыкает ни к одной группе. А Фудзита — человек Хасэгавы. Через него идут предварительные расчёты, через него корректируются цифры по министерствам. Если Хасэгава захочет ослабить кого-то из нас, он может через Фудзиту уменьшить финансирование по ключевым статьям. Не открыто, конечно. Под видом «оптимизации» или «перераспределения приоритетов».

Один из министров без портфеля, человек постарше, с сединой у висков, отставил чашку.

— Это уже происходит. В прошлом месяце по одному из моих проектов цифры уменьшили на пятнадцать процентов. Формально всё законно. Но я знаю, откуда это пришло.